-- И это правда? правда?
-- Правда! Развѣ gentilhomme когда-нибудь говоритъ неправду? И изъ этой любви къ ней возникло непремѣнное желаніе сдѣлать что-нибудь достойное ея, что-нибудь такое что можетъ поднять меня выше уровня людей которые всѣмъ обязаны своимъ предкамъ и ничѣмъ самимъ себѣ. Можете ли вы предположить на минуту что я, спасенный отъ разоренія и нищеты отцомъ Валеріи, могу унизиться до того чтобы сказать ей: въ воздаяніе за это будьте Madame la Marquise де-Рошбріанъ? Полагаете ли вы что я, кого вы готовы любить и уважать какъ сына, могъ бы прійти къ вамъ и оказать: я обремененъ вашими милостями, отягощенъ долгами; дайте мнѣ ваши милліоны и мы будемъ квиты. Нѣтъ, Дюплеси! Вы сами человѣкъ хорошаго рода и обладаете такими высокими качествами что они возвысили бы васъ еслибы вы родились сыномъ сапожника, вы стали бы вѣчно презирать дворянина который въ тѣ дни, когда все что мы Бретонцы считаемъ священнымъ въ noblesse подвергается посмѣянію и поруганію, позабылъ бы тотъ девизъ который одинъ неизмѣнно повторяется въ гербахъ всѣхъ gentilhommes, девизъ: Noblesse oblige. Война, со всѣми ея опасностями и величіемъ, война, которая обезпечиваетъ предѣлы Франціи, война, въ которой каждый изъ моихъ предковъ которыхъ я не могу забыть возвышалъ имя наслѣдованное мною! Не мѣшайте же мнѣ сдѣлать то что дѣлали мои предки; я хочу доказать что самъ стою чего-нибудь, тогда мы съ вами будемъ равные и я буду въ состояніи сказать безъ униженія: Я принимаю ваши благодѣянія; человѣкъ который благородно бился за Францію можетъ искать руки одной изъ ея дочерей. Отдайте мнѣ Валерію; пусть Рошбріанъ будетъ ея приданымъ -- онъ перейдетъ къ ея дѣтямъ.
-- Аленъ! Аленъ! другъ мой! сынъ мой! но если вы погибнете.
-- Валерія дастъ вамъ болѣе благороднаго сына.
Дюплеси ушелъ тяжело вздыхая; но не сказалъ ничего больше противъ воинственныхъ рѣшеній Алена.
Французъ, какъ бы ни былъ онъ практиченъ или суетенъ, какимъ бы ни былъ онъ философомъ, если онъ не сочувствуетъ увлеченіямъ чести, если не относится снисходительно къ горячности юности когда она говоритъ: "страна моя оскорблена, предѣлы ея не обезпечены", такой Французъ конечно можетъ быть очень умнымъ человѣкомъ; но еслибы такихъ людей было большинство, Галлія никогда не стала бы Франціей, а была бы провинціей Германіи.
Когда Дюплеси шелъ домой, онъ, самый спокойный и дальновидный изо всѣхъ авторитетовъ биржи, человѣкъ который одинъ кромѣ де-Молеона самымъ рѣшительнымъ образомъ считалъ поводъ къ этой войнѣ ошибкою и предвидѣлъ ея печальный исходъ, этотъ человѣкъ заразился господствовавшимъ энтузіазмомъ. Повсюду его останавливали дружескія пожатія, повсюду привѣтствовали улыбки поздравленія. "Вы были правы, Дюплеси, когда смѣялись надъ тѣми кто говорилъ что императоръ боленъ, старъ, уступчивъ".
-- Vive l'Empereur! наконецъ-то мы встрѣтимся лицомъ къ лицу съ этими нахалами Прусаками!
Прежде чѣмъ онъ дошелъ домой идя вдоль бульваровъ, привѣтствуемый всѣми наслаждавшимися вечернею прохладой передъ кафе, Дюплеси заразился эпидеміей войны.
Войдя въ свой отель онъ прямо прошелъ въ команду Валеріи: