"Но постарайтесь разузнать -- для мущины это легче чѣмъ для женщины -- что сталось съ бѣдною Жюли, и удѣлите сколько найдете нужнымъ и справедливымъ изъ завѣщанной суммы чтобъ обезпечить ее отъ нужды и искушенія. Я увѣрена что вы пощадите при этомъ мое имя: я не желала бы чтобы безчестіе его бросило тѣнь и на васъ.
"Я начала писать это длинное письмо съ того дня какъ узнала что вы въ Парижѣ. Оно истощило слабые остатки моихъ силъ. Письмо будетъ передано вамъ прежде свиданія котораго я такъ страшусь и такъ пламенно желаю. Вы не будете упрекать меня во время этого свиданія, любезный дядюшка, вы только пожалѣете и постараетесь утѣшить меня; не правда ли?
"Еслибъ я считала себя достойною молиться за другихъ, я прибавила бы: да сохранятъ васъ всѣ святые подъ своимъ покровомъ, и приведутъ васъ къ вѣрѣ во святую церковь, которая имѣетъ власть отпускать грѣхи тѣмъ кто раскаивается какъ я теперь."
Письмо выпало изъ рукъ Виктора. Онъ поднялъ его, машинально расправилъ, съ разсѣяннымъ, сострадательнымъ изумленіемъ. Права была настоятельница затрудняясь передать въ чужія руки исповѣдь въ которой раскрывалась душа такъ мало проникнутая истинною религіозною вѣрою. Очевидно что только долгъ избавить отъ нужды и грѣха покинутую дочь писавшей могъ пересилить всѣ другія соображенія въ умѣ женщины и священника съ которымъ она совѣтовалась.
Что за странное извращеніе понятій во всемъ письмѣ! какое почти безсознательное смѣшеніе праваго и неправаго долгъ о которомъ она упоминаетъ такъ настоятеленъ и она относится къ нему съ такимъ пренебреженіемъ; даже религіозное чувство возбужденное совѣстью такъ далеко отъ нравственныхъ побужденій! опасеніе прослыть менѣе благочестивою между чужими людьми сильнѣе нежели нравственная обязанность найти и взять къ себѣ дочь, въ ошибкахъ которой, если она впала въ ошибки, мать, такъ эгоистически покинувшая ее, одна была отвѣтственна! даже предъ концомъ, при приближеніи смерти, эта забота объ имени, для безупречности котораго она никогда ничѣмъ не жертвовала; и это заключительное увѣщаніе, эта увѣренность въ своемъ раскаянія, въ которой столько самодовольства!
Еще болѣе изумился бы Викторъ де-Молеонъ еслибы зналъ о сходныхъ чертахъ въ характерѣ и объ одинаковости завѣщаній Луизы Дюваль и ея мужа отъ котораго она скрывалась. По одному изъ тѣхъ странныхъ совпаденій которыя, если о настоящемъ трудѣ будутъ судить по обыкновеннымъ правиламъ, предъ обыкновенными читателями романовъ, критикъ можетъ не безъ основанія отнести къ недостатку изобрѣтательности автора, средства къ жизни для этого ребенка, покинутаго родителями при жизни, довѣрены были чести и скромности душеприкащиковъ, съ порученіемъ со стороны удалившейся отъ міра Луизы и "безупречнаго Кинга" уважать ихъ свѣтскую репутацію. Родители этого ребенка, такъ несхожіе по общественному положенію, религіознымъ убѣжденіямъ, наклонностямъ, сошлись въ той сторонѣ личнаго характера которая прикасается къ неопредѣленному кругу людскаго мнѣнія. Для Ричарда Кинга здѣсь было довольно важное оправданіе, такъ какъ онъ желалъ сохраненія тайны не ради себя, но ради памяти той которую свѣтъ зналъ какъ его уважаемую жену. Поведеніе Луизы не имѣло такого оправданія; предъ смертью она осталась тѣмъ же чѣмъ была всю жизнь, себялюбивою эгоисткой. Но каковы бы ни были побужденія родителей, какая судьба постигла покинутаго ребенка? Какая кара общественнаго мнѣнія, избѣгнутая родителя, падетъ на невинное дитя, которому должно быть тайно передано все ихъ земное достояніе? Будетъ ли все золото Офира достаточнымъ вознагражденіемъ для нея?
Де-Молеонъ медленно поднялся и перешелъ съ уединеннаго мѣста гдѣ сидѣлъ къ болѣе люднымъ частямъ укрѣпленій. Онъ проходилъ мимо группы молодыхъ Moblots, у которыхъ ружейные стволы были обвиты цвѣтами. "Если въ Парижѣ недостаетъ хлѣба", сказалъ одинъ изъ нихъ, "за то никогда нѣтъ недостатка въ цвѣтахъ". Товарищи его весело засмѣялись и затянули непристойную пѣсню, въ которой осмѣивался Трошю. Въ это время, въ нѣсколькихъ саженяхъ впереди группы, упала бомба. Взрывъ ея только на минуту прервалъ пѣсню, но осколки поразили человѣка въ грубой, оборванной одеждѣ стоявшаго и слушавшаго пѣніе. На крикъ его къ нему подбѣгали двое: одинъ былъ Викторъ де-Молеонъ; другой докторъ, оставившій другую группу зѣвакъ, національгардовъ, и поспѣшившій туда гдѣ требовалась его помощь. Несчастный былъ страшно изувѣченъ. Медикъ, взглянувъ на де-Молеона, пожалъ плечами и сказалъ: "безнадеженъ!" Страдалецъ обратилъ свои блуждающіе глаза на виконта и проговорилъ задыхаясь:
-- Monsieur де-Молеонъ?
-- Да, это я, отвѣчалъ Викторъ удивленный и не сразу узнавъ умирающаго.
-- Жанъ Лебо! посмотрите на меня: узнаете меня теперь? Маркъ Леру, consierge Тайнаго Совѣта. Я давно узналъ кто вы такой, я слѣдилъ за вами послѣ послѣдняго засѣданія которое вы распустили. Но я не выдавалъ васъ, иначе вы давно были бы убиты. Берегитесь прежнихъ сообщниковъ, берегитесь....