-- Геній божественное слово и не можетъ прилагаться къ пѣвицѣ, сказала Исавра со смиреніемъ въ которомъ была серіозная грусть.
Грагамъ былъ тронутъ и смущенъ; но прежде чѣмъ онъ успѣлъ отвѣтить американскій посланникъ обратился къ нему черезъ столъ спрашивая вѣрно ли онъ привелъ слова изъ рѣчи знаменитаго отца Грагама объ участіи какое Англія должна принимать въ политическихъ дѣлахъ Европы.
Разговоръ сдѣлался общимъ и очень серіознымъ, преимущественно касаясь политики. Грагамъ былъ вовлеченъ въ него, оживился и сталъ краснорѣчивъ.
Исавра слушала его съ восторгомъ. Она была поражена тѣмъ что казалось ей благородствомъ чувства возвышавшимъ его рѣчь надъ уровнемъ обыкновенной полемики. По внимательному молчанію его разумныхъ слушателей она съ удовольствіемъ замѣтила что на нихъ онъ производилъ такое же впечатлѣніе. Дѣйствительно, Грагамъ Венъ былъ рожденъ ораторомъ, и ученіе сдѣлало его политическимъ мыслителемъ. Въ обыкновенномъ разговорѣ онъ былъ лишь образованный свѣтскій человѣкъ, говорилъ свободно, искренно и пріятно, съ оттѣнкомъ добродушнаго сарказма. Но когда предметъ разговора увлекалъ его на тѣ высоты гдѣ политика становится наукою человѣчества, онъ казался другимъ существомъ. Лицо его горѣло, глаза блистали, голосъ пріобрѣталъ пріятную звучность, рѣчь безсознательно становилась красивою. Въ такія минуты едва ли можно было встрѣтить слушателей которые, несмотря на различіе во мнѣніяхъ, не признали бы его чарующаго вліянія.
Когда общество перешло въ залу, Исавра сказала мягко Грагаму:
-- Теперь я понимаю почему вы не занимались музыкой; и я думаю что въ состояніи теперь понять какое дѣйствіе можетъ производить человѣческій голосъ на человѣческій умъ не прибѣгая къ искусству пѣнія.
-- Не заставляйте меня стыдиться, сказалъ Врагамъ,-- за мою прежнюю грубость мстя мнѣ за нее комплиментомъ, а главное, не унижайте вашего искусства, полагая что какое-нибудь прозаическое дѣйствіе голоса какъ выраженія ума можетъ истолковать то что можетъ быть выражено только музыкой, даже для такого неподготовленнаго слушателя какъ я. Не правду ли говорили мнѣ музыкальные композиторы, когда я просилъ объяснить мнѣ словами то что они говорили своею музыкой, что подобное объясненіе невозможно, что музыка имѣетъ свой языкъ не переводимый словами?
-- Да, сказала Исавра, съ задумчивымъ лицомъ, но блестящими глазами,-- они говорили правду, и я не дальше какъ на дняхъ думала объ этой истинѣ.
-- А какія сокровенныя глубины ума, сердца, души проникаетъ и освѣщаетъ этотъ непереводимый языкъ! Какъ не полна была бы великая природа людей, даже величайшихъ,-- если отнять у нихъ поэзію, музыку и религію! Съ помощію ихъ открываются и познаются глубины которыя были бы сокрыты отъ самого человѣка. Исторія, знаніе, наука останавливаются гдѣ начинается тайна. Тамъ онѣ встрѣчаются съ міромъ тѣней. Они не могутъ проникнуть ни на одинъ дюймъ въ этотъ міръ безъ содѣйствія поэзіи и религіи, двухъ необходимыхъ принадлежностей разумнаго человѣка болѣе тѣсно связанныхъ съ нимъ чѣмъ полагаютъ глашатаи практическаго и положительнаго. Въ помощь поэзіи и религіи, возвышая ихъ, является музыка, и въ мірѣ не существовало ни одной религіи которая не призывала бы себѣ въ помощь музыку. Если, какъ я откровенно сознался, только при нѣкоторыхъ настроеніяхъ могу наслаждаться музыкой, то это только потому что лишь при нѣкоторыхъ настроеніяхъ я способенъ отдѣлаться отъ указки прозаическаго разсудка и перенестись въ міръ тѣней; но будь моя природа совершенна, я ежечасно находился бы подъ таинственнымъ вліяніемъ поэзіи и религіи. Понимаете ли вы что я хочу сказать?
-- Да, понимаю, и совершенно ясно.