-- Дипломатъ!-- сказала леди Эллиноръ, полу-улыбаясь; потомъ, придавъ своему лицу строгое и серьёзное выраженіе, она прибавила: -- страшно подумать, что отецъ можетъ ненавидѣть своего сына!
-- Ненавидѣть? Роландъ ненавидѣлъ своего сына! Что это за клевета?
-- Такъ это неправда? Удостовѣрьте меня въ этомъ: я буду такъ счастлива, если узнаю, что меня обманули.
-- Могу увѣрить васъ въ этомъ, но болѣе ничего сказать не могу, потому-что больше ничего не знаю: если когда-нибудь отецъ сосредоточивалъ на сынѣ боязнь, надежду, радость, горе, все отражающееся на отцовскомъ сердцѣ, отъ тѣней на жизни сына, такимъ отцомъ былъ Роландъ, покуда былъ живъ его сынъ.
-- Я не могу не вѣрить вамъ!-- воскликнула леди Эллиноръ тономъ удивленія.-- Я непремѣнно хочу видѣть вашего дядю.
-- Я употреблю всѣ силы на то, чтобъ онъ навѣстилъ васъ и узналъ отъ васъ то, что вы явно скрываете отъ меня.
Леди Эллиноръ отыгралась неопредѣленнымъ отвѣтомъ, и вслѣдъ за этимъ я покинулъ домъ, гдѣ я узналъ счастіе, которое приноситъ безуміе, и горе, которое даетъ мудрость.
ГЛАВА IV.
Я всегда питалъ теплую и нѣжную сыновнюю привязанность къ леди Эллиноръ, независимо отъ ея родства съ Фанни и благодарности, которую порождало во мнѣ ея расположеніе, ибо есть привязанность, по природѣ своей чрезвычайно-своеобразная и иногда доходящая до высокой степени, которая происходитъ отъ соединенія двухъ чувствъ, не часто связанныхъ между собою,-- сожалѣнія и удивленія. Не было возможности не дивиться рѣдкимъ дарованіямъ и высокимъ качествамъ леди Эллиноръ и не имѣть сожалѣнія при видѣ заботъ, безпокойствъ и горестей, мучившихъ женщину, которая, со всей своей чувствительностію, жила тяжелою жизнью мужчины.
Исповѣдь моего отца отчасти уменьшила степень моего уваженія къ леди Эллиноръ, оставивъ во мнѣ грустное убѣжденіе, что она издѣвалась и надъ глубоко-нѣжнымъ сердцемъ отца и надъ восторженнымъ сердцемъ Роланда. Разговоръ, произошедшій между нами, далъ мнѣ возможность судить о ней съ большей справедливостью, и увидѣть, что она дѣйствительно раздѣляла чувство, внушенное ею ученому,-- но что честолюбіе перемогло любовь, и честолюбіе, если и неправильное и въ строгомъ смыслѣ не женское, во всякомъ случаѣ не площадное, не грязное. Изъ намековъ ея и пріемовъ я объяснялъ себѣ и то, почему Роландъ не понялъ ея видимаго предпочтенія къ нему: въ необузданной энергіи старшаго брата она видѣла только двигателя, которымъ надѣялась возбудить флегматическія способности младшаго. Въ странной кометѣ, горѣвшей передъ нею, она думала найдти и утвердить рычагъ, который привелъ-бы въ движеніе звѣзду. И не могъ я утаить мое уваженіе отъ женщины, которая, хотя вышла за мужъ не по любви, но едва связала свою натуру съ человѣкомъ ея достойнымъ, посвятила своему супругу всю жизнь, какъ-будто-бы онъ былъ предметомъ ея перваго романа и дѣвичьяго чувства. Не смотря на то, что ребенокъ шелъ у ней послѣ мужа и что смотрѣла она на судьбу его съ той точки, съ которой эта судьба могла сдѣлаться полезною будущему Тривеніона, нельзя было, однакожъ, признавъ ошибку супружескаго самоотверженія, не удивляться женщинѣ, хотя-бы и обвинивъ мать. Оставивъ эти размышленія, я, съ эгоизмомъ влюбленнаго, посреди грустныхъ мыслей о томъ, что больше не увижу Фанни, почувствовалъ радостный трепетъ. Ужели это было правда, какъ намекала леди Эллиноръ, что Фанни все была привязана къ воспоминанію обо мнѣ, которое, при краткомъ свиданіи, при послѣднемъ прощаньи, пробудилось-бы съ опасностію для ея душевнаго мира? Но слѣдовало-ли мнѣ ласкать такую мысль?