-- Дядюшка, во всемъ виноватъ я. Я совершенно согласенъ съ вами. Сдѣлайте милость, простите насъ обоихъ. Могъ ли я подумать, что оскорблю васъ! А отецъ? Посѣщеніе ваше такъ его обрадовало.
Дядя остановился, ища щеколды. Тогда подошелъ отецъ и схватилъ его за руку:
-- Стоятъ ли всѣ типографщики міра и всѣ ихъ книги одного оскорбленія вашему доброму сердцу, братъ Роландъ? Хорошъ и я-то. Извѣстное дѣло, слабость нашего брата, ученаго! Сталъ ли бы я учить ребенка такимъ вещамъ, которыя могли бы оскорбить васъ? Да я, право, и не помню, училъ ли я его когда чему. Пизистратъ, если тебѣ дорого мое благословеніе, я тебѣ приказываю считать своимъ родоначальникомъ сэра Уильяма де-Какстонъ, героя Босвортскаго. Пойдемъ, пойдемъ!
-- Я старый дуракъ, сказалъ дядя Роландъ -- какъ ни смотри на это. А вы! эдакій щенокъ! онъ теперь смѣется надъ нами обоими!
-- Я велѣла подать завтракать на лужайкѣ, сказала моя мать, сходя съ крыльца, съ радушной улыбкой на губахъ,-- и я надѣюсь, что нашъ чай вамъ сегодня понравится.
Птицы пѣли надъ нашими головами, или довѣрчиво прыгали, подбирая крошки, которыя бросали имъ, солнце грѣло не сильно, листья тихо перешептывались въ утреннемъ воздухѣ. Мы сѣли за столъ, примиренные и готовые такъ же искренно благодарить Бога за всѣ красоты міра, какъ если бы рѣка полей Босвортскихъ никогда не обагрялась кровью, какъ будто бы достойный мистеръ Какстонъ не всполошилъ всего человѣчества раздражительнымъ изобрѣтеніемъ, въ тысячу разъ болѣе взволновавшимъ наши воинственныя склонности, нежели звукъ трубъ и видъ развѣвающагося знамени!
ГА4ВА V.
-- Братъ, пойдемъ погулять къ Римскому стану,-- сказалъ мои отецъ.
Капитанъ понялъ, что это предложеніе было лучшимъ залогомъ примиренія, какой только могъ выдумать отецъ: во-первыхъ, прогулки была длинная, а отецъ ненавидѣлъ длинныя прогулки; во-вторыхъ онъ жертвовалъ цѣлымъ днемъ труда надъ своимъ большимъ сочиненіемъ. Но съ той нѣжной, чувствительностью, которая есть принадлежность великодушныхъ сердецъ, дядя Роландъ, сейчасъ же, принялъ предложеніе. Если бъ онъ отказался, горькое чувство цѣлый бы мѣсяцъ тревожило душу моего отца. Могло ли бы итти успѣшно сочиненіе, если бъ сочинителя возмущало раскаяніе?
Полчаса послѣ завтрака, братья, взявшись объ руку, пошли. Я слѣдовалъ за ними въ нѣкоторомъ отдаленіи и дивился твердой поступи стараго солдата, съ его пробочной ногой. Весело было слушать бесѣду двухъ эксцентрическихъ созданій матери-природы, у которой нѣтъ стереотиповъ; я думаю, даже, что невозможно найти двухъ блохъ, совершенно между собою сходныхъ.