-- Въ этомъ я не согласенъ съ вами, сказалъ Кенелмъ сухо.-- И мнѣ кажется что это замѣчаніе недостойно васъ. Впрочемъ настоящая жаркая погода не располагаетъ къ спорамъ, и я готовъ признать что юпка, если она красная, не лишена нѣкотораго интереса въ картинѣ, именно интереса колера.
-- Молодой человѣкъ, сказалъ менестрель вставая,-- день склоняется къ вечеру, и я долженъ проститься съ вами; безъ сомнѣнія, еслибы вы постранствовали какъ я, вамъ бы довелось видѣть столько хорошенькихъ дѣвушекъ что вы признали бы важность юпокъ не на картинѣ только, и еслибы мы съ вами еще разъ встрѣтились, можетъ-быть оказалось бы что вы сами пишете любовные стихи.
-- Послѣ такого ничѣмъ не оправдываемаго заключенія я разстаюсь съ вами съ меньшимъ сожалѣніемъ чѣмъ бы сдѣлалъ это прежде. Но я надѣюсь что мы еще встрѣтимся.
-- Ваше желаніе очень лестно для меня; и если намъ придется еще увидѣться, я прошу васъ оправдать мою довѣрчивость и смотрѣть на мои поэтическія странствія и на тарелочку моей собаки какъ на священную тайну. А если намъ такъ не встрѣтиться, то я только изъ благоразумной сдержанности не называю вамъ моего настоящаго имени и адреса.
-- Вы обнаруживаете такимъ образомъ опасливый здравый смыслъ который рѣдко встрѣчается въ любителяхъ стиховъ, и юпокъ. Что вы сдѣлали съ вашею гитарой?
-- Я не хожу по дорогамъ съ этимъ инструментомъ, онъ пересылается мнѣ изъ города въ городъ подъ чужимъ именемъ вмѣстѣ съ платьемъ не такимъ какъ это, на случай если я пожелаю бросить роль бродячаго менестреля.
Оба съ чувствомъ пожали руку другъ другу. Когда менестрель удаляясь по берегу ручья запѣлъ, подъ вліяніемъ его голоса казалось веселѣй зажурчали струи и менѣе грустно вздыхалъ прибрежный тростникъ.
ГЛАВА XVIII.
Въ своей комнатѣ, одинокій и задумчивый, сидѣлъ пораженный герой сотни сраженій. Были сумерки; но ставни были притворены цѣлый день, чтобы не впускать въ комнату солнечнаго свѣта, который никогда прежде не былъ непріятенъ для Тома Боульза; онѣ были притворены и теперь, дѣлая сумерки вдвое болѣе сумрачными, пока луна, поднявшаяся рано, не проникла своими лучами сквозь щели и не провела серебристой полосы между тѣнями на полу.
Голова Тома была опущена на грудь; его сильныя руки безцѣльно покоились на колѣняхъ; въ положеніи его видно было изнеможеніе и уныніе. Но въ выраженіи лица были видны признаки опасной и безпокойной мысли которая противорѣчила его наружному спокойствію. Лобъ его, обыкновенно открытый, выражавшій дерзкую отвагу, теперь былъ покрытъ морщинами и сумрачно нависъ надъ опущенными, полузакрытыми глазами. Губы его были такъ плотно сжаты что лицо утратило свою округлость, и массивныя кости челюстей рѣзко выступали на щекахъ. Время отъ времени, правда, губы раскрывались давая выходъ глубокому порывистому вздоху, но онѣ тотчасъ же опять стискивались такъ же быстро какъ были открыты. Это былъ одинъ изъ тѣхъ кризисовъ въ жизни когда всѣ элементы составлявшіе прежнюю сущность человѣка приходятъ въ безпорядочную анархію; когда Злой кажется входитъ въ человѣка и начинаетъ направлять бурю; когда грубый не воспитанный умъ, никогда прежде не помышлявшій о преступленіи, видитъ предъ сооой преступленіе внезапно воздымающееся изъ бездны, чувствуетъ въ немъ врага, но покоряется ему какъ неизбѣжной судьоѣ. И вотъ когда наконецъ преступникъ приговоренъ къ висѣлицѣ, онъ съ содраганіемъ оглядывается назадъ на то мгновеніе что раздѣляетъ два міра,-- міръ человѣка невиннаго и міръ человѣка преступнаго -- и говоритъ святому, высоко образованному, безстрастному духовнику напутствующему его и называющему его братомъ:-- "дьяволъ внушилъ мнѣ это".