-- И не убѣждаетесь ли вы рисуя, какъ и слагая стихи, въ истинѣ которую я старался внушить вамъ вопреки вашему желанію, въ томъ что природа не имѣетъ другаго разума кромѣ того который мы сами влагаемъ въ нее? Я готовъ держать пари что картина которую вы рисуете есть скорѣе попытка выразить какую-нибудь изъ вашихъ собственныхъ идей чѣмъ представить предметы такими какими они представляются другому наблюдателю. Позвольте мнѣ взглянуть.
И онъ наклонился надъ альбомомъ. Для того кто самъ не живописецъ и не знатокъ въ живописи часто трудно рѣшить принадлежитъ ли рисунокъ набросанный наскоро карандашомъ рукѣ живописца по профессіи или только любителя. Кенелмъ не былъ ни живописцемъ, ни знатокомъ, но рисунокъ менестреля показался ему произведеніемъ человѣка съ вѣрнымъ взглядомъ и пользовавшагося нѣкоторое время хорошими уроками. Но для него важно было только то что этотъ рисунокъ могъ служить подтвержденіемъ его теоріи.
-- Я правъ, воскликнулъ онъ торжествуя.-- Съ этой высоты гдѣ мы сидимъ представляется прекрасный видъ города, луговъ и рѣки, озаренныхъ свѣтомъ солнечнаго заката, который, подобно позолотѣ, соединяетъ и смягчаетъ разнородные цвѣта. Но въ вашемъ рисункѣ этого нѣтъ, а то что я въ немъ вижу для меня загадка.
-- Видъ предъ нами дѣйствительно красивъ, возразилъ менестрель,-- но передать его дѣло Торнера или Клода. Мои способности слишкомъ слабы для такого ландшафта.
-- Въ вашемъ рисункѣ я вижу только фигуру ребенка.
-- Подождите! Вонъ она стоитъ. Подождите пока я не кончилъ.
Кенелмъ напрягъ зрѣніе и увидалъ вдали одинокую фигуру маленькой дѣвочки, бросавшей вверхъ какой-то предметъ (какой именно онъ не могъ разглядѣть) и ловившей его когда онъ падалъ. Она стояла на вершинѣ плоской возвышенности и фономъ для ея одинокой фигуры служили розовыя облака окружавшія заходящее солнце. Внизу, въ смутныхъ очертаніяхъ, лежалъ большой городъ. На рисункѣ очертанія его были намѣчены только нѣсколькими смѣлыми штрихами, но красивая фигура дѣвочки была сдѣлана отчетливо. Ея одиночество было невыразимо трогательно, ея игра и глаза поднятые къ небу полны были тихаго, безмятежнаго счастія.
-- Какъ могли вы, спросилъ Кенелмъ когда менестрель кончилъ картину и поглядѣвъ на нее молча закрылъ книгу съ довольною улыбкой,-- какъ могли вы различить на такомъ разстояніи лицо дѣвочки? Какъ узнали вы что мячъ которымъ она играетъ сдѣланъ изъ цвѣтовъ? Развѣ вы ее знаете?
-- Я никогда не видалъ ее до нынѣшняго вечера, но когда я сидѣлъ здѣсь одинъ, она бродила вокругъ меня, плетя гирлянды изъ полевыхъ цвѣтовъ, которые нарвала у тѣхъ изгородей, близь большой дороги, и пѣла какую-то дѣтскую пѣсенку. Вы поймете что услышавъ ея пѣніе я заинтересовался ею и мы скоро подружились. Я узналъ отъ нея что она сирота и воспитывается у одного старика, своего дальняго родственника, который занимается какою-то мелочною торговлей и теперь живетъ въ многолюдномъ переулкѣ въ центрѣ города. Онъ очень добръ съ ней, но отъ старости и болѣзненности не можетъ выходить изъ дому и посылаетъ ее въ лѣтнія воскресенья одну поиграть въ поляхъ. У нея нѣтъ подругъ однихъ съ нею лѣтъ. Она говоритъ что ей не нравится ни одна дѣвочка въ переулкѣ и что единственная дѣвочка которая ей нравится въ школѣ выше ея по общественному положенію и имъ не позволяютъ играть вмѣстѣ. Но пока свѣтитъ солнце и цвѣтутъ цвѣты, говоритъ она, ей не нужно никакого общества.
-- Томъ, вы слышите? Такъ какъ вы останетесь въ Лоскомбѣ, отыщите эту странную дѣвочку и будьте добры къ ней ради меня.