Томъ вмѣсто отвѣта только положилъ свою широкую руку на руку Кенельма. Онъ пристально глядѣлъ на менестреля, и привлекаемый его лицомъ и голосомъ подвигался къ нему ближе и ближе.
-- Пока дѣвочка говорила со мной, продолжалъ менестрель,-- я машинально взялъ изъ руки ея гирлянды и въ разсѣянности свернулъ ихъ въ клубокъ. Она вдругъ замѣтила что я сдѣлалъ, и вмѣсто того чтобы побранить меня, чего я вполнѣ заслуживалъ, пришла въ восторгъ, рѣшивъ что я сдѣлалъ ей новую игрушку. Внѣ себя отъ радости, она бѣгала подбрасывая свой мячъ пока не остановилась на этой возвышенности. Тогда я началъ мой рисунокъ.
-- И это прелестное лицо которое вы нарисовали ея лицо?
-- Нѣтъ, только отчасти. Рисуя его я думалъ о другомъ лицѣ, но и съ тѣмъ нѣтъ сходства, такъ что это одинъ изъ тѣхъ набросковъ которые мы называемъ фантастическими головками и новое выраженіе мысли которую я выразилъ стихами предъ тѣмъ какъ увидалъ дѣвочку.
-- Не споете ли вы вамъ эти стихи?
-- Боюсь наскучить если не вамъ, то вашему пріятелю.
-- Я увѣренъ что этого не случится. Томъ, вы поете?
-- Пѣвалъ когда-то, отвѣчалъ Томъ угрюмо понуривъ голову.-- Я охотно послушалъ бы джентльмена.
-- Но стихи эти только-что сложились, и я не знаю ихъ такъ твердо чтобы пропѣть. Достаточно будетъ если я припомню ихъ настолько чтобы сказать.
Онъ помолчалъ съ минуту какъ бы припоминая, и произнесъ своимъ звучнымъ, нѣжнымъ голосомъ и съ рѣдкою изящностью фразировки, отличавшею какъ его пѣніе, такъ и декламацію, слѣдующее стихотвореніе, которому придалъ глубокій и трогательный смыслъ какого никто не найдетъ въ немъ при чтеніи: