-- Это былъ голосъ нашего ангела хранителя, Амалія. Онъ прозвучалъ вовремя. Пойдемте въ комнаты.
ГЛАВА XII.
На слѣдующій день, рано утромъ, Кенелмъ посѣтилъ Тома въ домѣ его дяди. Это былъ удобный, красивый домъ, говорившій о достаткѣ владѣльца. Самъ ветеринаръ былъ человѣкъ умный и повидимому болѣе образованный чѣмъ того требовало его ремесло. Бездѣтный вдовецъ лѣтъ шестидесяти или семидесяти, онъ жилъ съ сестрой, старою дѣвушкой. Они очевидно были очень привязаны къ Тому и радовались мысли что онъ останется съ ними. Самъ Томъ имѣлъ скорѣе печальный нежели пасмурный видъ, и лицо его просіяло при первомъ взглядѣ на Кенелма. Этотъ чудакъ старался быть любезнымъ въ разговорѣ со стариками и насколько могъ болѣе похожимъ на другихъ людей. Уходя онъ просилъ Тома придти къ нему въ гостиницу въ половинѣ перваго и провести день съ нимъ и съ менестрелемъ. Возвратясь въ гостиницу Золотаго Агнца, онъ сталъ ждать своего перваго гостя, менестреля.
Служитель музъ явился ровно въ двѣнадцать часовъ. Выраженіе его лица не было такъ ясно и весело какъ обыкновенно. Кенелмъ не упомянулъ о сценѣ которой былъ свидѣтелемъ, и его гость не подозрѣвалъ что Кенелмъ видѣлъ ее и что отъ него исходилъ предостерегающій голосъ.
Кенелмъ.-- Я просилъ моего друга Тома Боульза придти немного позже; я бы желалъ чтобы вы были полезны ему, и хочу сказать вамъ какъ...
Менестрель.-- Скажите, сдѣлайте милость.
Кенелмъ.-- Вы знаете что я не поэтъ и не особенно уважаю стихосложеніе какъ искусство только.
Менестрель.-- И я также.
Кенелмъ.-- Но я глубоко уважаю поэзію какъ проповѣдь. Я почувствовалъ это уваженіе къ вамъ когда вы рисовали и говорили поученіе вчера вечеромъ, и запечатлѣли въ моемъ сердцѣ -- надѣюсь навсегда пока оно бьется -- образъ ребенка на горѣ освѣщенной солнцемъ, высоко надъ жилищами людей, бросающаго мячъ изъ цвѣтовъ къ небу, съ глазами устремленными на небо.
Лицо пѣвца покрылось густымъ румянцемъ и губы его дрожали; онъ былъ очень чувствителенъ къ похваламъ -- большинство пѣвцовъ таковы.