-- Любезный Кенелмъ, вы не знаете что такое духъ партіи и какъ легко она извиняетъ всякія дѣйствія своего главы. Разумѣется еслибы Чиллингли Гордонъ внесъ билль объ уничтоженіи христіанства, это было бы сдѣлано подъ тѣмъ предлогомъ что это полезно для самихъ христіанъ, и его послѣдователи одобрили бы такія просвѣщенныя чувства.
-- Признаюсь, сказалъ Кенелмъ со вздохомъ,-- что я самый тупой человѣкъ; вмѣсто того чтобы соблазнить меня на участіе въ борьбѣ партій, вашъ разговоръ заставляетъ меня удивляться какъ вы не бѣжите со всѣхъ ногъ, когда честь можетъ быть спасена только бѣгствомъ.
-- Но, любезный Кенелмъ, мы не можемъ убѣжать отъ вѣка въ который живемъ, мы должны подчиниться его условіямъ и стараться употребить ихъ какъ можно лучше, и если Палата Общинъ не есть что-нибудь большее, она во всякомъ случаѣ превосходное общество для преній, знаменитый клубъ. Подумайте объ этомъ. Теперь я долженъ съ вами проститься. Я иду посмотрѣть картину на выставкѣ которую озлобленно раскритиковали въ газетѣ Londoner, но которая, какъ я слышалъ отъ людей понимающихъ, есть замѣчательное произведеніе. Я долженъ видѣть человѣка униженнаго и осмѣяннаго, безъ сомнѣнія завистливыми соперниками имѣющими вліяніе въ журналахъ, и судить о картинѣ по собственному впечатлѣнію. Если она въ самомъ дѣлѣ такъ хороша какъ мнѣ говорили, я стану толковать о ней всякому встрѣчному, а мое мнѣніе въ искусствѣ, я думаю, что-нибудь значитъ. Изучайте искусство, Кенелмъ. Образованіе джентльмена не полно если онъ не умѣетъ отличігть хорошей картины отъ дурной. Послѣ выставки у меня еще останется время проѣхаться верхомъ по Парку до начала преній которыя открываются сегодня.
Легкими шагами молодой человѣкъ вышелъ изъ комнаты и запѣлъ арію изъ Фигаро, спускаясь съ лѣстницы. Кенелмъ смотрѣлъ изъ окна какъ онъ съ беззаботною граціей вспрыгнулъ въ сѣдло и быстро поскакалъ по улицѣ: по наружвости и манерамъ это былъ совершенный образецъ молодаго человѣка хорошаго происхожденія и благовоспитаннаго.
-- Венеціанцы, пробормоталъ Кенелмъ,-- обезглавили Марино Фаліеро за возмущеніе противъ своего класса благородныхъ. Венеціанцы любили свои учрежденія и довѣряли имъ. Есть ли такая любовь и такая вѣра у Англичанъ?
Пока онъ говоритъ такъ съ самимъ собою онъ услышалъ хриплый пискъ; человѣкъ показывающій маріонетки поставилъ предъ его окномъ сцену, съ которой Паншъ (Петрушка) осмѣивалъ законы и житейскую мораль, убивалъ блюстителя порядка и вызывалъ на бой чорта.
ГЛАВА X.
Кенелмъ пересталъ смотрѣть на Панша и его друга собаку когда вошедшій слуга сказалъ:
-- Какой-то господинъ изъ деревни желаетъ васъ видѣть; онъ не хотѣлъ сказать своего имени.
Думая что это можетъ-быть посланный отъ отца, Кенелмъ велѣлъ пригласить незнакомца. Черезъ минуту въ комнату вошелъ человѣкъ красивой наружности и сильнаго сложенія, въ которомъ Кенелмъ съ удивленіемъ узналъ Тома Боульза. Человѣкъ не наблюдательный съ трудомъ могъ бы узнать его; въ немъ не осталось ничего что напоминало бы мрачнаго буяна или деревенскаго кузнеца; выраженіе лица было кроткое и умное, скорѣе застѣнчивое чѣмъ смѣлое; грубая сила формъ перестала быть неуклюжею; онъ былъ одѣтъ въ простое платье джентльмена; весь онъ, употребляя выразительный идіомъ, удивительно какъ выцвѣлъ.