-- Вы правы. Я самъ мало смыслю въ живописи, но я готовъ думать что живописцы, судя не по тому что я видѣлъ, такъ какъ я лично не знакомъ ни съ однимъ изъ нихъ, но по тому что я читалъ о ихъ жизни, вообще не только пріятные, но и благородные люди. Они внутренно желаютъ дѣлать прекрасными и возвышенными обыкновенные предметы, и могутъ исполнять свои желанія только чрезъ постоянное изученіе того что возвышенно и прекрасно. Человѣкъ постоянно занятый этимъ долженъ быть очень благороднымъ джентльменомъ, хотя бы онъ былъ сынъ человѣка что чиститъ сапоги. И живя въ высшемъ мірѣ чѣмъ мы, я увѣренъ что они, какъ вы говорите, могутъ быть очень довольны скромною кровлей и пищей въ мірѣ гдѣ мы живемъ.
-- Совершенно такъ, сэръ; теперь я вижу, вы представили это въ такомъ видѣ какъ мнѣ никогда прежде не приходило въ голову.
-- Мнѣ кажется, сказалъ Кенелмъ глядя кротко на говорившаго,-- что вы хорошо воспитанный, разумный человѣкъ, вы разсуждая о вещахъ вообще, не забываете и своихъ интересовъ въ частности, особенно когда у васъ есть квартира для найма. Не обижайтесь. Такого рода люди не родятся можетъ-быть чтобы быть живописцами, но я очень уважаю ихъ. Міръ, сударь мой, нуждается чтобы большинство его обитателей, живя въ немъ, жило имъ. Всякъ за себя, а Богъ за всѣхъ. Наибольшее счастіе наибольшаго числа всего лучше достигается благоразумнымъ вниманіемъ къ числу единицѣ.
Къ нѣкоторому удивленію Кенелма (допуская что онъ настолько теперь познакомился съ жизнію чтобы повременамъ удивляться), пожилой человѣкъ остановился какъ вкопаный, протянулъ дружески руку и воскликнулъ:
-- Такъ, такъ! Я вижу что вы, также какъ и я, рѣшительный демократъ.
-- Демократъ! Смѣю ли я спросить, не о томъ почему вы таковы -- это была бы свобода, а демократы не любятъ чтобы къ нимъ относились свободно,-- а только о томъ почему вы думаете что я демократъ?
-- Вы говорили о наибольшемъ счастіи для наибольшаго числа. Это несомнѣнно демократическое чувство! А потомъ, развѣ вы не сказали, сэръ, что живописцы, живописцы, сэръ, живописцы, еслибъ они и были сыновьями людей которые чистятъ сапоги, были бы истинными джентльменами, истинно благородными?
-- Я сказалъ не совсѣмъ то самое, не унижая другихъ джентльменовъ и нобльменовъ. Но еслибъ я и сказалъ это, то что жь изъ того?
-- Сэръ, я согласенъ съ вами. Я презираю титулы, презираю герцоговъ, графовъ и аристократовъ. "Честный человѣкъ есть благороднѣйшее твореніе Божіе". Это сказалъ одинъ поэтъ. Я думаю Шекспиръ. Чудный человѣкъ Шекспиръ. Сынъ торговца, мясника кажется. О! мой дядя былъ мясникомъ и могъ бы быть альдерменомъ. Я всею душой вамъ сочувствую, всею душой. Я демократъ съ ногъ до головы. Дайте руку, сэръ, дайте руку; мы всѣ равны. Всякъ за себя, и Богъ за всѣхъ.
-- Я не отказываюсь пожать вамъ руку, сказалъ Кенелмъ;-- но не желаю чтобы вашимъ снисхожденіемъ руководило ложное мнѣніе обо мнѣ. Хотя мы всѣ равны предъ закономъ, исключая богатаго человѣка, который имѣетъ меньше вѣроятности оказаться правымъ когда судится съ бѣднымъ человѣкомъ предъ судомъ присяжныхъ, но я рѣшительно отрицаю чтобы два человѣка выбранные на удачу могли быть равны. Одинъ долженъ превзойти другаго въ чемъ-нибудь, а если одинъ человѣкъ превосходитъ другаго, демократія кончается и начинается аристократія.