-- Развѣ вы не видите? Еслибъ вамъ пришлось правдиво описать характеръ ребенка, развѣ вы упомянули бы только о дурныхъ порывахъ къ какимъ склонны всѣ дѣти и не намекнули бы даже на возможность для него сдѣлаться лучше?
-- Прекрасно сказано! проговорилъ Кенелмъ.-- Несомнѣнно что еще болѣе дикія животныя чѣмъ кошка -- тигръ напримѣръ или торжествующій герой -- могутъ пріучиться жить въ самыхъ лучшихъ отношеніяхъ съ тѣми кого ихъ природный инстинктъ побуждаетъ терзать.
-- Такъ, такъ; послушайте-ка, тетя! Помните "счастливое семейство" что мы видѣли, восемь лѣтъ тому назадъ, въ Мольсвикѣ на ярмаркѣ: кошка вдвое хуже Бланки позволяла мыши кусать себя за ухо? Значитъ Левъ былъ бы не справедливъ къ Бланкѣ еслибъ онъ....
Лили остановилась и взглянула отчасти застѣнчиво, отчасти лукаво на Кенелма, и потомъ прибавила медленно и понизивъ голосъ:
-- Не намекнулъ на ея внутреннее Я.
-- Внутреннее Я! повторила мистрисъ Комерэнъ въ недоумѣніи и слегка разсмѣявшись.
Лили подвинулась ближе къ Кенелму и прошептала:
-- Вѣдь самое внутреннее Я есть самое лучшее Я!
Кенелмъ улыбнулся одобрительно. Чары Феи быстро усиливались надъ нимъ. Еслибы Лили была его сестрою, его невѣстой, женою, какъ горячо бы онъ поцѣловалъ ее! Она выразила мысль надъ которою онъ часто и глубоко задумывался про себя, и облекла ее всѣмъ очарованіемъ своего ребяческаго ума и гкенской нѣжности. Гёте сказалъ гдѣ-то, или же ему только приписываютъ это, что "въ сердцѣ каждаго человѣка есть нѣчто такое что еслибы вы знали вы бы стали ненавидѣть его". Но то что говорилъ Гёте, тѣмъ болѣе то что ему приписываютъ никогда нельзя понимать буквально. Ни одинъ обширный геній -- геній поэтъ и мыслитель въ то же время -- не можетъ быть понимаемъ такимъ образомъ. Солнце свѣтитъ на сорную кучу. Но оно не имѣетъ пристрастія къ сорной кучѣ. Оно только освѣщаетъ ее также какъ освѣщаетъ и розу. Но Кенелмъ всегда смотрѣлъ на этотъ слабый лучъ такого громаднаго свѣтила какъ Гёте съ презрѣніемъ самымъ вефилософскимъ для философа слишкомъ молодаго чтобы не считать священнымъ каждое слово такого великаго мастера. Кенелмъ полагалъ что корень всякой частной благожелательности, всякаго просвѣщеннаго движенія въ общественныхъ реформахъ лежитъ въ теоремѣ противоположной, т.-е. что въ природѣ каждаго человѣка есть нѣчто такое что, если добраться до него, очистить, отполировать и сдѣлать ясно видимымъ для глазъ, заставило бы насъ полюбить этого человѣка. И встрѣтивъ самородное невыработанное сочувствіе къ результатамъ долгой и упорной борьбы его собственнаго разумѣнія противъ ученія нѣмецкаго гиганта онъ почувствовалъ что нашелъ, правда болѣе молодую, но настолько болѣе покорную, по причинѣ своей молодости -- сестру своей мужской души.
Мысль о ея симпатіи къ его собственному странному внутреннему Я, что человѣкъ только однажды въ жизни чувствуетъ къ дочери Евы, такъ сильно охватила его что онъ не рѣшался заговорить. Онъ нѣсколько ускорилъ свой уходъ.