Прибывъ въ свою давно покинутую квартиру въ Меферѣ, Кенелмъ дѣйствительно нашелъ кучу писемъ и записокъ. Многія изъ нихъ были приглашеніями на дни давно протекшіе; интересныхъ не было, за исключеніемъ двухъ отъ его отца, трехъ отъ матери и одного отъ Тома Баульза.
Сэръ-Питеръ былъ кратокъ. Въ первомъ письмѣ онъ ласково выговаривалъ сыну за то что онъ уѣхалъ не оставивъ адреса и сообщалъ ему о своемъ знакомствѣ съ Гордономъ, о благопріятномъ впечатлѣніи произведенномъ на него этимъ молодымъ человѣкомъ, о передачѣ ему двадцати тысячъ и о приглашеніи въ Эксмондгамъ Гордона, Траверсовъ и леди Гленальвонъ. Во второмъ письмѣ, датированномъ много позже, онъ увѣдомлялъ о прибытіи приглашенныхъ гостей, говоря съ несвойственною ему горячностью о привлекательности Сесиліи и напоминалъ сыну о его священномъ обѣщаніи не дѣлать предложенія ни одной дѣвушкѣ не посовѣтовавшись напередъ съ отцомъ и не получивъ его согласія. "Пріѣзжай въ Эксмондгамъ и если я не разрѣшу тебѣ сдѣлать предложеніе Сесиліи Траверсъ, считай меня тираномъ и смутьяномъ."
Письма леди Чиллингли были значительно длиннѣе. Въ нихъ трактовалось подробнѣе объ его эксцентричныхъ поступкахъ, такъ не похожихъ на поступки другихъ, въ особенности о томъ что онъ уѣхалъ изъ Лондона въ самый разгаръ сезона, Богъ знаетъ куда, и не взявъ даже слуги. Она не хотѣла огорчать его, но такіе поступки тѣмъ не менѣе не естественны для порядочнаго молодаго человѣка. Если онъ не уважаетъ себя, ему слѣдовало бы подумать по крайней мѣрѣ о своихъ родителяхъ, въ особенности о своей бѣдной матери. Далѣе говорилось объ изящныхъ манерахъ Леопольда Траверса и о разсудительнности и пріятныхъ разговорахъ Чиллингли Гордона, молодаго человѣка которымъ могла бы гордиться всякая мать. За симъ слѣдовали жалобы на домашнія непріятности. Священникъ Джонъ выразился слишкомъ рѣзко въ разговорѣ съ мистеромъ Чиллингли Гордономъ по поводу книги какого-то иностраннаго автора -- Конта, Каунта, или что-то въ этомъ родѣ -- въ которой, сколько она можетъ судить, мистеръ Чиллингли Гордонъ находилъ самыя возвышенныя чувства къ человѣчеству и которую священникъ Джонъ, съ неприличною запальчивостью, осуждалъ какъ нападеніе на религію. Но право священникъ Джонъ ужь слишкомъ высокоцерковенъ. Послѣ этого приговора священнику Джону, она переходила къ страннымъ костюмамъ трехъ миссъ Чиллингли. Сэръ-Питеръ пригласилъ ихъ, безъ ея вѣдома -- это такъ похоже на него -- пріѣхать въ Эксмондгамъ въ одно время съ лондонскими гостями, съ леди Гленальвонъ и съ миссъ Траверсъ, костюмы которыхъ такъ совершенны (при этомъ удобномъ случаѣ описывались ихъ костюмы), дѣвицы же Чиллингли явилась въ платьяхъ цвѣта зеленаго горошка, съ пелеринками изъ поддѣльныхъ блондъ, а миссъ Салли въ мелкихъ локонахъ и въ вѣнкѣ изъ жасмина, "какого не осмѣлилась бы надѣть ни одна дѣвушка старше восьмнадцати лѣтъ".
"Но, другъ мой", прибавляла она, "родственники твоего отца большіе оригиналы. Никто не знаетъ сколько я страдаю изъ-за этого. Но я сознаю мой долгъ и исполню его."
Окончивъ свои сѣтованія на домашнія непріятности, леди Чиллингли возвращалась къ своимъ гостямъ.
Очевидно не подозрѣвая о планахъ своего мужа относительно Сесиліи, она говорила о ней мало. "Очень красивая молодая особа, хотя слишкомъ бѣлокурая на ея вкусъ, и безъ сомнѣнія дѣвушка вполнѣ distinguée." Въ заключеніе она распространялась о величайшемъ удовольствіи съ какимъ увидѣлась опять съ другомъ своей молодости, леди Гленальвонъ.
"Нисколько не испорчена жизнью въ большомъ свѣтѣ, отъ котораго, увы! покоряясь моимъ обязанностямъ жены и матери, какъ ни мало цѣнятся мои жертвы, я давно отказалась. Леди Гленальвонъ совѣтуетъ превратить безобразный старый ровъ въ теплицу для папоротниковъ, что было бы большимъ улучшеніемъ. Отецъ твой конечно возражаетъ."
Письмо Тома Баульза было написано на траурной бумагѣ. Вотъ оно:
"Дорогой сэръ,-- Послѣ того какъ я имѣлъ честь видѣть васъ въ Лондонѣ, я потерпѣлъ печальную утрату, я лишился моего дяди. Онъ умеръ скоропостижно послѣ сытнаго ужина, по мнѣнію одного доктора, отъ апоплексіи, по мнѣнію другаго, отъ болѣзни сердца. Онъ оставилъ свое состояніе мнѣ, обезпечивъ свою сестру. Никто не подозрѣвалъ что онъ скопилъ такъ много. Я теперь богатый человѣкъ. Я брошу ветеринарное дѣло, къ которому потерялъ всякую охоту съ тѣхъ поръ какъ по вашему доброму совѣту принялся за чтеніе. Главный здѣшній хлѣбный торговецъ предлагаетъ мнѣ быть его компаньйономъ и, сколько я могу судить, это было бы выгоднымъ дѣломъ и большимъ повышеніемъ въ жизни. Но, сэръ, я не могу теперь приняться за это, не могу приняться, ни за что. Я знаю что вы не будете смѣяться надо мной когда я скажу вамъ что чувствую сильное желаніе постранствовать нѣкоторое время. Я читалъ книги о путешествіяхъ, и онѣ занимали меня больше чѣмъ всякія другія. Но мнѣ кажется что я не могъ бы уѣхать изъ Англіи спокойно не повидавшись еще разъ вы знаете съ кѣмъ, чтобы только посмотрѣть на нее и узнать что она счастлива. Я увѣренъ что могъ бы пожать руку ея мужу и поцѣловать ея малютку безо всякаго дурнаго помышленія. Что вы скажете на это, сэръ? Вы обѣщали мнѣ написать о ней, но я не получалъ отъ васъ ничего. Сюзи, дѣвочка съ цвѣточнымъ мячикомъ, понесла также утрату. Бѣдный старикъ у котораго она жила умеръ, спустя нѣсколько дней послѣ кончины моего дяди. Моя матушка, какъ вамъ кажется уже извѣстно, переѣхала сюда послѣ продажи кузницы въ Гревлеѣ, и она намѣрена теперь взять Сюзи къ себѣ. Сдѣлайте милость, напишите мнѣ поскорѣе и дайте мнѣ совѣтъ о путешествіи и о ней. Видите ли, мнѣ бы хотѣлось чтобы когда я буду въ дальнихъ странахъ она думала обо мнѣ лучше чѣмъ теперь.
"Остаюсь, дорогой сэръ,