-- Это то письмо что вы читали вчера вечеромъ, я видѣлъ въ окно. Конечно, для человѣка который дорожитъ мнѣніемъ другихъ, это письмо очень лестное; а для живописца, который дорожитъ деньгами, должно быть очень пріятно знать сколькими гинеями можетъ быть покрытъ каждый вершокъ его полотна.-- Не въ состояніи долѣе сдерживать злобу, презрѣніе, мучительное горе, Кенелмъ воскликнулъ: -- Мельвиль, Мельвиль, ты кого я когда-то поставилъ себѣ наставникомъ чтобы согрѣвать, освѣщать и возвышать меня равнодушнаго, мечтательнаго, апатичнаго! женщина которую ты выбралъ изо всѣхъ въ этомъ многолюдномъ свѣтѣ чтобы быть костью отъ костей твоихъ и плотью отъ плоти твоей, на вѣки покинула землю,-- не много болѣе года прошло съ тѣхъ поръ какъ голосъ ея умолкъ, какъ перестало биться ея сердце! Но какъ такая потеря имѣетъ мало значенія въ твоей жизни, сравнительно съ цѣной какую имѣетъ въ твоихъ глазахъ похвала льстящая твоему тщеславію!
Художникъ всталъ въ порывѣ негодованія. Но, при взглядѣ на своего порицателя, первая вспышка гнѣва его изчезла. Онъ подошелъ къ нему и хотѣлъ взять его за руку, но Кенелмъ презрительно вырвалъ ее.
-- Бѣдный другъ, оказалъ Мельвиль грустно и ласковымъ голосомъ.-- Я не думалъ что вы такъ глубоко любили ее. Простите меня.
Онъ придвинулъ себѣ стулъ близко къ Кенелму, и послѣ недолгаго молчанія заговорилъ очень серіозно и съ видимой искренностью:
-- Я не такъ безсердеченъ, не такъ равнодушенъ къ моей потерѣ, какъ вы полагаете. Но подумайте, вы только-что узнали о ея смерти, вы находитесь подъ первымъ ударомъ своего горя. Мнѣ было дано болѣе года чтобы постепенно покориться волѣ Провидѣнія. Теперь выслушайте меня, и постарайтесь выслушать спокойно. Я на много лѣтъ старше васъ, мнѣ слѣдуетъ лучше знать тѣ условія на какихъ человѣкъ удерживаетъ свое право на жизнь. Жизнь сложна, многостороння; природа не позволяетъ ей быть охваченною на долгое время какою-нибудь одною страстью или пока она еще въ лучшей порѣ и силѣ завянуть на долго подъ вліяніемъ какого-нибудь одного горя. Взгляните на всю огромную массу обыкновенныхъ людей, занимающихъ самыя различныя поприща, кто въ скромной долѣ, кто въ высшей сферѣ, на которыхъ ведутся міровыя дѣла; можете ли вы справедливо презирать бѣднаго торговца или государственнаго мужа за то что можетъ-быть нѣсколько дней спустя послѣ потери даже самаго близкаго и дорогаго сердцу его существа, торговецъ отворяетъ свою лавку, государственный мужъ снова появляется на мѣстѣ своего служенія. Но во мнѣ, поклонникѣ искусства, во мнѣ вы видите только слабость удовлетвореннаго тщеславія, если меня радуетъ надежда что искусство мое можетъ восторжествовать, и что мое отечество быть-можетъ прибавитъ мое имя къ списку людей способствующихъ его славѣ. Гдѣ и когда жилъ художникъ не поддерживаемый этою надеждой, даже въ болѣзни, въ печали, въ лишеніяхъ, которыя онъ долженъ дѣлить съ себѣ подобными? И эта надежда вовсе не основана на малодушномъ тщеславіи, болѣзненной жаждѣ одобренія; она неразрывна со славнымъ служеніемъ родному краю, нашему поколѣнію, дѣтямъ всѣхъ будущихъ временъ. Наше искусство не можетъ восторжествовать, наше имя не можетъ жить, если мы не совершимъ чего-нибудь къ украшенію и облагороженію міра, въ которомъ мы принимаемъ наслѣдство труда и горя, съ тѣмъ чтобы выработать изъ него отдохновеніе и радость для грядущихъ поколѣній.
Пока художникъ говорилъ, Кенелмъ поднялъ на него глаза полные сдержанныхъ слезъ. Выраженіе лица его, оживлявшееся по мѣрѣ того какъ художникъ защищался отъ тягостнаго обвиненія молодаго человѣка, сдѣлалось трогательно мягкимъ послѣ этой не лишенной благородства защиты.
-- Довольно, сказалъ Кенелмъ вставая.-- Въ томъ что вы говорите есть доля правды. Я могу понять бѣгство художника, поэта, изъ міра гдѣ царствуютъ зима и смерть, въ міръ созданный и окрашенный по произволу его лѣтними красками. Точно также я могу понять что человѣкъ чья жизнь сурово направлена на стезю занятій торговца или обязанностей государственнаго мужа бываетъ увлеченъ силою привычки далеко отъ такого мѣста какъ могила. Но я не поэтъ, не художникъ, не торговецъ, не государственный человѣкъ, у меня нѣтъ профессіи, моя жизнь не идетъ на по какой назначенной стезѣ. Прощайте.
-- Подождите минуту. Не теперь, но когда-нибудь позжѣе, спросите себя можно ли допустить чтобы какое-либо существованіе скиталось въ пространствѣ какъ монада отдѣленная отъ существованія другихъ. На какую-нибудь стезю, рано или поздно, оно должно быть направлено, повинуясь законамъ природы и отвѣтственности предъ Богомъ.
ГЛАВА XIII.
Опустивъ глаза, Кенелмъ возвращался одинъ, чрезъ пустынный садъ, въ которомъ уже не было цвѣтовъ; въ это время, кто-то съ другой стороны калитки слегка коснулся его руки. Онъ поднялъ голову и узналъ мистрисъ Камеронъ.