Кенелмъ снова очутился на улицѣ, освѣщенной смѣшаннымъ свѣтомъ газовыхъ фонарей и лѣтняго мѣсяца. Онъ шелъ безсознательно пока не достигъ окраины города. Тогда онъ остановился и сѣвъ на дорожный столбикъ, предался слѣдующимъ размышленіямъ:
"Кенелмъ, другъ мой, ты попался въ худшее затрудненіе чѣмъ я полагалъ часъ тому назадъ. Теперь очевидно что у тебя на рукахъ женщина. Ну что-то ты станешь съ нею дѣлать? Бѣглянка, думавшая убѣжать съ кѣмъ-то другимъ,-- таковы превратности и противорѣчія человѣческой судьбы,-- убѣжала вмѣсто того съ тобой. Какой смертный можетъ почитать себя безопаснымъ? Выходя сегодня утромъ, я менѣе всего думалъ чтобы прежде чѣмъ кончится день мнѣ могли приключиться хлопоты о женщинѣ. Еслибъ я еще былъ влюбчиваго темперамента, то судьба могла бы имѣть нѣкоторое оправданіе устроивъ для меня эту ловушку; но нѣтъ, для этой старой суетливой дѣвы нѣтъ никакого оправданія. Кенелмъ, другъ мой, какъ ты думаешь, можешь ли ты когда-либо влюбиться? И еслибы ты влюбился, какъ ты думаешь, можешь ли ты быть большимъ глупцомъ чѣмъ теперь?"
Кенелмъ еще не разрѣшилъ этого труднаго вопроса въ бесѣдѣ съ самимъ собой какъ до его слуха донеслись слабые и нѣжные звуки музыки. Это были звуки струннаго инструмента и они показались бы жидкими и дребезжащими еслибы не ночная тишина и спокойствіе воздуха, имѣющія особенное свойство придавать полноту музыкальнымъ звукамъ. Потомъ послышался въ отдаленіи и голосъ поющій подъ акомпанементъ инструмента. Это былъ мужской голосъ, звучный и густой, но Кенелмъ не могъ разслышать слова. Машинально направился онъ къ мѣсту откуда слышались звуки, потому что Кенелмъ имѣлъ влеченіе къ музыкѣ, самъ хорошенько не сознавая этого. Онъ увидѣлъ предъ собой зеленую лужайку, на которой стоялъ одинокій вязъ и подъ нимъ скамейка для путниковъ. Лужайка эта была въ срединѣ покатости окаймленной въ видѣ широкаго полукруга отчасти лавками, отчасти чайными садиками красивой таверны въ видѣ коттеджа. За столиками разставленными въ садикахъ сидѣли степенные гости, очевидно изъ класса мелкихъ торговцевъ или зажиточныхъ рабочихъ. Они имѣли весьма приличный и почтенный видъ и внимательно слушали музыку. Много также людей стояло въ дверяхъ лавочекъ и виднѣлось въ окнахъ верхнихъ этажей. На лужайкѣ, немного впереди дерева, но въ тѣни его, стоялъ музыкантъ, и въ немъ Кенелмъ узналъ странника въ разговорѣ съ коимъ ему пришла мысль о пѣшей экскурсіи, которая успѣла уже привести его въ весьма неловкое положеніе. Инструментъ на коемъ пѣвецъ акомланировалъ себѣ была гитара, и онъ пѣлъ очевидно любовный романсъ, хотя Кенелмъ не вполнѣ могъ понять его содержаніе, такъ какъ пѣніе приближалось къ концу. Изъ того что онъ слышалъ онъ могъ впрочемъ замѣтить что въ словахъ не было по крайней мѣрѣ пошлости обыкновенно отличающей уличныя баллады, и что они были однако достаточно просты чтобы нравиться весьма неприхотливымъ слушателямъ.
Когда пѣвецъ кончилъ, ему не аплодировали, но очевидно слушатели были тронуты, какъ бы чувствуя что прекратилось нѣчто доставившее всѣмъ удовольствіе. Тотчасъ же бѣлая померанская собака, скрывавшаяся до сихъ поръ подъ скамейкой у вяза, выступила впередъ съ небольшою металлическою тарелочкой между зубами, и осмотрѣвшись кругомъ, какъ бы выбирая между слушателями кого почтить починомъ сбора, съ важностью приблизилась къ Кенелму, встала на заднія лапы, устремила на него взглядъ и протянула тарелочку.
Кенелмъ бросилъ туда шиллингъ, и собака, повидимому удовлетворенная, направилась въ чайные садики.
Приподнявъ шляпу, такъ какъ Кенелмъ былъ въ своемъ родѣ очень учтивый человѣкъ, онъ приблизился къ пѣвцу, и полагая что вслѣдствіе перемѣны его одежды, онъ не будетъ узнанъ незнакомцемъ съ которымъ всего однажды встрѣтился, онъ сказалъ ему:
-- Судя по немногому что я слышалъ, вы очень хорошо поете, сэръ. Смѣю спросить васъ, чьего сочиненія слова этого романса?
-- Они моего сочиненія, отвѣчалъ пѣвецъ.
-- А напѣвъ?
-- Также мой собственный.