Кенелмъ отвѣчалъ:
-- Прежде всего важно чтобы вообще имѣть ужинъ. Если же ужинъ есть, то человѣкъ можетъ больше преуспѣвать въ жизни если онъ ужинаетъ въ комнатѣ нежели въ кухнѣ. А пока я вижу здѣсь колодезь, тѣмъ временемъ какъ вы сходите посмотрѣть коровъ, я останусь здѣсь и вымою себѣ руки.
-- Послушайте. Вы, какъ я вижу, острый малый и далеко не глупый. У меня есть сынъ, добрый парень, но слишкомъ много о себѣ думаетъ и хочетъ быть выше другихъ. Вы бы сдѣлали мнѣ большое одолженіе и ему также еслибъ посбили съ него спѣси.
Кенелмъ, который въ это время занялся умываньемъ, вмѣсто отвѣта кивнулъ только головой. Но такъ какъ онъ рѣдко упускалъ случай размышлять, то сказалъ самъ себѣ умывая лицо изъ-подъ жолоба:
Нечего удивляться что всякій маленькій человѣкъ съ удовольствіемъ думаетъ какъ бы пособить того кто больше его, когда отецъ проситъ чужаго человѣка принизить его сына за то только что тотъ не считаетъ себя маленькимъ. Отъ этого свойства человѣческой природы происходитъ то что критика благоразумно оставляетъ свои претензіи быть наукою анализа и становится прибыльнымъ ремесломъ. Она разчитываетъ на удовольствіе испытываемое читателями когда принимаютъ человѣка.
ГЛАВА IX.
Домъ фермера былъ красивый, славный домъ, какой можетъ хорошо поддерживаться при двухъ или трехъ стахъ акровъ довольно хорошей земли, довольно хорошо обрабатываемой арендаторомъ стараго покроя, который хотя и не употреблялъ жатвенныхъ машинъ и паровыхъ плуговъ и не производилъ химическихъ опытовъ, но положивъ достаточный капиталъ на свою землю получалъ съ этого капитала хорошіе проценты. Ужинъ былъ накрытъ въ просторной хотя не высокой комнатѣ, со стеклянною дверью, отворенною настежъ, также какъ и рѣшетчатыя окна выходившія въ садъ, наполненный тѣми старыми англійскими цвѣтами которые въ настоящее время вытѣсняются изъ садовъ цвѣтами съ большими претензіями и безконечно менѣе душистыми. Въ одномъ углу была бесѣдка осѣненная жимолостью, супротивъ ея стоялъ рядъ ульевъ. Комната имѣла видъ удобства и того изящества которое свидѣтельствуетъ о женской заботливости. Полки были подвязаны къ стѣнѣ голубыми лентами и наполнены маленькими книжками въ красивыхъ переплетахъ; на окнахъ стояли горшки съ цвѣтами; въ углу маленькое фортепіано; стѣны были украшены частію портретами магнатовъ графства и призовыхъ быковъ, частію вышитыми шерстями рамками въ коихъ помѣщались стихи нравственнаго содержанія и имена и дни рожденія бабушки фермера, его матери, жены и дочерей. Надъ каминомъ было небольшое зеркало, а надъ нимъ висѣли трофеи охоты за лисицей; въ одномъ изъ угловъ комнаты помѣщался стеклянный буфетъ наполненный старымъ китайскимъ, индійскимъ и англійскимъ фарфоромъ.
Общество состояло изъ фермера, его жены, трехъ пригожихъ дочерей и блѣднаго худощаваго парня лѣтъ двадцати, единственнаго сына, который имѣлъ отвращеніе къ хозяйству: онъ получилъ воспитаніе въ грамматической школѣ и былъ высокаго мнѣнія объ успѣхахъ умственнаго развитія и прогрессѣ настоящаго времени.
Кенелмъ, будучи солиднѣйшимъ изъ смертныхъ, былъ однако же менѣе всего застѣнчивъ. Въ самомъ дѣлѣ, застѣнчивость обыкновенно есть признакъ сильно развитаго самолюбія; а этого качества у молодаго Чиллингли было едва ли болѣе чѣмъ у Трехъ Рыбъ его герба. Въ этомъ обществѣ онъ чувствовалъ себя совершенно какъ дома; стараясь только чтобъ его вниманіе было одинаково распредѣлено между всѣми тремя дочерьми, дабы избѣжать подозрѣнія въ исключительномъ предпочтеніи одной изъ нихъ. "Въ числахъ спасеніе", думалъ онъ, "особливо же въ нечетныхъ. Три І'раціи никогда не выходили замужъ, равно какъ и девять Музъ."
-- Я догадываюсь что молодыя особы любятъ музыку, сказалъ Кенелмъ взглянувъ на фортепіано.