-- Тогда духи моихъ царственныхъ предковъ не потерпѣли-бы, чтобъ я оставилъ тебя безъ наказанія. Но погоди и выслушай меня. Ты раздраженъ, потому что думаешь, что я хотѣлъ отнять у твоей сестры свободу, быть-можетъ, и жизнь,-- думаешь ты. Успокойся, одну минуту только, прошу тебя: дѣйствительно, въ минуту ослѣпленія я увлекся и я раскаиваюсь въ этомъ неправильномъ шагѣ. Прости мнѣ это! Я долженъ былъ обратиться къ тебѣ, потому что ты знаешь, насколько я выше этого греческаго мотылька по своему происхожденію, богатству, уму и общественному положенію. Отдай мнѣ твою сестру въ жены, и всю мою остальную жизнь я посвящу, чтобы загладить эту одну безумную минуту.
-- Ты еще можешь думать о чемъ-нибудь подобномъ? Такъ знай-же, безбожникъ, что моей сестрѣ, такъ же какъ и мнѣ, ненавистенъ даже самый воздухъ, которымъ ты дышишь! Мы поняли всю твою хитрость и ложь, и я, какъ служитель истиннаго Бога, во имя Котораго я крещенъ.
-- Ты?-- въ испугѣ прервалъ его Арбакъ.
-- Какъ христіанинъ, которымъ я сдѣлался, я обличу всенародно васъ всѣхъ -- служителей Изиды! Солнце не взойдетъ и трехъ разъ, какъ вся ложь жрецовъ Изиды вмѣстѣ съ великолѣпнымъ именемъ Арбака сдѣлаются посмѣшищемъ толпы! Дрожи передо мной, темный колдунъ, и уходи съ моей дороги!
Всѣ дикія страсти, унаслѣдованныя Арбакомъ отъ своего народа и до сихъ поръ, хотя плохо, но все же скрываемыя всегда, проявились теперь со всей силой. Мысли вихремъ закружились въ его головѣ; онъ видѣлъ передъ собой человѣка, который отказывалъ ему въ рукѣ Іоны, сообщника Главка, новообращеннаго назарянина, жесточайшаго врага, угрожавшаго сорвать маску со всѣхъ тайнъ храма Изиды, съ него самого! Онъ схватилъ свой грифель -- врагъ былъ въ его власти: они стояли одни, передъ развалинами храма... Арбакъ оглянулся -- никого не видно было вблизи; тишина и уединеніе придавали ему смѣлости.
-- Такъ умри-же въ твоемъ бреду!-- пробормоталъ онъ и, поднявъ руку надъ лѣвымъ плечомъ молодого христіанина, который только что намѣревался идти, дважды проткнулъ остріемъ его грудь. Апесидъ упалъ съ проколотымъ сердцемъ, не издавъ ни одного звука, къ подножію храма. Египтянинъ посмотрѣлъ съ дикой звѣрской радостью на своего врага, но въ ту же минуту сообразилъ, какой опасности онъ подвергаетъ себя. Онъ осторожно вытеръ свой грифель о траву и объ одежду убитаго, завернулся въ свой плащъ и собрался уходить, когда замѣтилъ какого-то юношу, приближавшагося къ нему нетвердыми шагами. Луна озаряла своимъ спокойнымъ свѣтомъ все его лицо, казавшееся бѣломраморнымъ: египтянинъ узналъ фигуру и лицо Главка! Несчастный грекъ пѣлъ какую-то безсвязную, сумасшедшую пѣсню.
-- Ага,-- прошепталъ Арбакъ, видѣвшій воочію ужасное дѣйствіе напитка, изготовленнаго колдуньей Везувія:-- такъ судьба и тебя посылаетъ сюда, чтобы я могъ обоихъ своихъ враговъ уничтожить за разъ!
И онъ быстро спрятался въ кусты, готовый, какъ тигръ, броситься на свою вторую жертву. Онъ замѣтилъ безумный огонь въ прекрасныхъ глазахъ аѳинянина, судороги, искажавшія его лицо, блѣдныя губы... Онъ видѣлъ полное безуміе, но тѣмъ не менѣе замѣтно было, что видъ окровавленнаго трупа произвелъ впечатлѣніе на помутившіеся мозги юноши. Главкъ остановился, взялся за голову, какъ будто хотѣлъ что-то сообразить, наклонился и сказалъ:
-- Эи, ты, пріятель! Ты спишь или бодрствуешь? Вставай, вставай, день уже начался!
Египтянинъ выскочилъ изъ кустовъ и такъ сильно ударилъ кулакомъ наклонившагося Главка, что тотъ упалъ рядомъ съ убитымъ. Потомъ Арбакъ закричалъ, насколько могъ, громко: