-- Да! да... Водемонъ.... Филиппъ, говорилъ сэръ Робертъ опускаясь въ кресла и отирая потъ со лба: я пришелъ посовѣтоваться съ вами. Артуръ пріѣхалъ.
-- Ну, такъ что жъ?
-- Я имѣлъ неосторожность открыть ему свои подозрѣнія насчетъ Водемона и его намѣреній. Артуръ,-- больной, раздражительный,-- съ ума сошелъ, взбѣленился: хочетъ это всего отказаться, чтобы не допустить до процесса; хочетъ, чтобы мы признали Филиппа наслѣдникомъ! Что мнѣ дѣлать? Я хотѣлъ посовѣтоваться съ сыномъ, а онъ вооружается противъ меня же! Но это не главное. Сегодня я узналъ, что Водемонъ, на прощаньи, сказалъ Камиллѣ нѣсколько словъ такихъ, въ которыхъ заключается явный намекъ, что онъ надѣется доказать свои права, и которыя пугаютъ меня. Отправляясь сюда, я освѣдомлялся о его занятіяхъ и узналъ, что онъ нѣсколько разъ уже совѣтовался съ адвокатомъ Барловомъ о какомъ-то важномъ дѣлѣ. Неужто онъ затѣетъ тяжбу? И какимъ образомъ? на какомъ основаніи? Неужто онъ можетъ выиграть ее? Я не хочу поступить на безчестно, ни низко. Но я убѣжденъ, что брака не было... это не возможно!
-- Былъ, Бофоръ, былъ бракъ! сказалъ лордъ Лильбурнъ, почти радуясь мукамъ тестя: вотъ, у меня бумага, за которую Филиппъ Водемонъ отдалъ бы правую руку. Я сейчасъ только нашелъ ее въ этомъ ящикѣ. Отъ этой бумаги, Робертъ.... отъ этой бумаги зависитъ будущая судьба, благосостояніе, богатство, знатность Филиппа Водемона и ваше разореніе.
Бофоръ вскочилъ, взглянулъ на бумагу, уронилъ ее и снова упалъ на стулъ. Лильбурнъ хладнокровно положилъ бумагу въ бюро и, подошедши къ тестю, сказалъ съ улыбкой:
-- Бумага эта покуда у меня. Я не уничтожу ея, я не имѣю права уничтожить ее. Но если я отдамъ ее вамъ, вы можете сдѣлать съ нею, что хотите.
-- О! Лильбурнъ! пощадите! пощадите!... Я желалъ быть честнымъ человѣкомъ.... я.... я....
Бофоръ зарыдалъ. Лильбурнъ посмотрѣлъ на него съ презрѣніемъ, съ насмѣшкой и изумленіемъ.
-- Не бойтесь, что я послѣ этого перемѣню свое мнѣніе о васъ, а другой вѣдь никто не узнаетъ. Меня не опасайтесь: я самъ имѣю основаніе ненавидѣть и бояться этого Филиппа Водемона. Онъ зналъ человѣка, моего злѣйшаго врага.... онъ владѣетъ тайною, которая касается моего прошедшаго.... быть-можетъ, и настоящаго.... но я смѣюсь надъ нимъ, покуда онъ безъ-именный, нищій бродяга.... Я затрепеталъ бы, если бъ онъ могъ заговорить со мною какъ Филиппъ Бофоръ. Видите, какъ я откровененъ съ вами! Слушайте же; вотъ мой совѣтъ. Возьмите эту бумагу, уничтожьте ее, потеряйте, сдѣлайте, что хотите, лишь бы она не попала въ руки Филиппу. А на него подайте доносъ, докажите, что онъ воръ, мошенникъ, сообщникъ Вилліама Гавтрея, фальшивый монетчикъ. Это доказать не трудно. Онъ будетъ повѣшенъ, и дѣло съ концомъ.... Не хотите этого, ну, такъ просто оставьте его: пусть онъ будетъ тѣмъ, что есть, бродящимъ французомъ, Водемономъ, а эту бумагу всё-таки возьмите, ступайте домой, потеряйте ее, или скажите мнѣ, что вы никогда не видали, не получали ея. Возьмите, говорятъ вамъ, потеряйте, потеряйте ее! Потомъ приходите посовѣтоваться со мной объ остальномъ.
Цѣпенѣя отъ ужасу, пораженный словно громомъ, слабый человѣкъ вытаращилъ глаза на спокойное лицо совершенно полнаго злодѣя такъ, какъ, по словамъ старинной басни, могъ бы смотрѣть на лукаваго, который предлагалъ ему всѣ мірскія блага и вѣчную погибель души. До-сихъ-поръ онъ еще не видывалъ Лильбурна въ настоящемъ его свѣтѣ. Онъ содрогнулся, увидѣвъ такъ неожиданно всю черноту ею сердца.