Хотя рука Филиипа инстинктивно сжала драгоцѣнный документъ, однако жъ глаза его видѣли только Фанни. Ея дѣло въ эту минуту было для него важнѣе всего на свѣтѣ.
-- Бездѣльникъ! вскричалъ онъ, приступая къ Лильбурну, между-тѣмъ какъ Фанни всё-еще висѣла у него на шеѣ: говори! что, она.... она?... говори, подлецъ! ты знаешь, что я хочу сказать! Она дочь твоей собственной дочери.... внучка той матери, которую ты обольстилъ и развратилъ.... дитя женщины, которую Вилліамъ Гавтреій спасъ отъ позору! Передъ смертью онъ поручилъ ее мнѣ. Говори же! опоздалъ я, или нѣтъ?
Эта рѣчь, голосъ, выраженіе лица Филиппа убѣждали лорда Лильбурна въ ужасной истинѣ. Онъ содрогнулся. Вѣдь и онъ былъ еще человѣкъ. Однако жъ присутствіе духа этого человѣка, издавна уже привычное къ злоупотребленію, восторжествовало даже надъ раскаяніемъ. Онъ взглянулъ на Бофора.... на каммердинера.... и остановилъ взоръ на Филиппѣ. Три свидѣтеля! Быстрота соображенія была отличительною его способностью.
-- Что жъ, мосьё де-Водемонъ? сказалъ онъ спокойно: если я знаю, если я убѣжденъ, что Фанни моя внучка? Иначе, за чѣмъ же бы ей и быть здѣсь? Подумайте, мосьё де-Волемонъ: вѣдь я уже старъ!
Филиппъ отъ изумленія отступилъ на шагъ. Прямая душа его была обманута хладнокровною ложью, онъ взглянулъ на Фанни, которая изъ всего сказаннаго ничего не понимала, потому что всѣ умственныя силы ея были заняты опасеніемъ за него.
-- Не безпокойся обо мнѣ!... не безпокойся о Фанни! вскричала она: мнѣ не сдѣлали ни какого вреда.... я только испугалась. Читай! читай! спасай эту бумагу! Помнишь, ты говорилъ о клочкѣ бумаги! Это онъ! Пойдемъ.... Уйдемъ отсюда!
Филиппъ взглянулъ на бумагу. Ужасная минута для Роберта Бофора.... даже для Лильбурна! Вырвать ату роковую бумагу изъ рукъ Филиппа? Скорѣе можно бы было вырвать добычу изъ когтей тигра. Филиппъ поднялъ взоръ и остановилъ его на портретѣ матери, который всё-еще висѣлъ надъ бюро, по-прежнему. Ея уста улыбались сыну. Онъ обратился къ Бофору съ волненіемъ, которое было слишкомъ радостно, слишкомъ величественно для низкой мести, для низкаго торжества, и слишкомъ сильио для словъ. Съ минуту длилось молчаніе.
-- Взгляните туда, Робертъ БоФоръ! взгляните туда! сказалъ наконецъ Филиппъ, указывая на портретъ: ея имя чисто! Я опять стою подъ кровлею моего отца! Я наслѣдникъ Бофора! Мы съ вами увидимся передъ судилищемъ. Что же до васъ, лордъ Лильбурнъ,-- я вѣрю вамъ: слишкомъ ужасно было усомниться въ вашихъ намѣреніяхъ. Если бы она была оскорблена..., я тутъ же, на мѣстѣ, растерзалъ бы васъ на части.
Лильбурнъ между-тѣмъ успѣлъ совершенно оправиться и, съ видомъ оскорбленнаго, съ наглостью, которая замѣняла у него мужество, поднявъ голову, мѣрными шагами подошелъ-было къ Филиппу.
-- Благодарите ее, продолжалъ Филиппъ, понижая голосъ до шопоту: только за родство съ нею я не хочу вести васъ къ позорному столбу, какъ обманщика и вора!... Молчать! бездѣльникъ!... Молчать! ученикъ Джоржа Гавтрея! Я стрѣляюсь только съ честными людьми.