-- Бѣдный! что за бѣдный? Онъ, просто, глупъ какъ столбъ и гнуситъ такъ скверно: гдѣ жъ ему знать по латыни!
-- Я думаю, что ты едва-ли когда-нибудь будешь знать столько, сколько онъ знаетъ, если отецъ не согласится послать тебя въ училище.
-- Что жъ, я охотно поѣду въ Итонъ. Папенька говоритъ, что это единственная школа, которую можно посѣщать джентльмену.
-- Филиппъ, ты очень гордъ!
-- Гордъ? Ты часто называешь меня гордымъ, маменька, а потомъ всё-таки цѣлуешь. Поцѣлуй же и теперь.
Дама привлекла сына къ себѣ на грудь, расправила пышныя, темныя его кудри и нѣжно поцѣловала сына въ лобъ, но взоръ ея отуманился грустью и, она, не замѣчая, что ее слушаютъ, проговорила со вздохомъ:
-- Не дай Богъ, чтобы моя уступчивость и преданность отцу повредила когда-нибудь дѣтямъ.
Мальчикъ нахмурился, но ничего не сказалъ. Въ это время вбѣжалъ другой мальчикъ, и взоръ матери, обратившись къ меньшому сыну, опять прояснился.
-- Маменька, маменька! вотъ письмо къ тебѣ! Я взялъ его у Джона.
Дама вскрикнула отъ радости и схватила письмо. Между-тѣмъ какъ она читала, младшій сынъ присѣлъ у ея ногъ и смотрѣлъ въ глаза матери, а старшій стоялъ всторонѣ опершись на свое ружье. Лицо его было задумчиво, даже мрачно.