Эти мальчики составляли рѣзкую противоположность другъ съ другомъ. Большому было лѣтъ пятнадцать, но онъ казался гораздо старше нетолько по росту, но и по повелительному, гордому выраженію смуглаго лица, осѣненнаго густыми, черными какъ смоль кудрями. Изящный темно-зеленый охотничій нарядъ, живописно надѣтая фуражка съ золотою кистью, и ружье, показывая наклонность къ опасной забавѣ, придавали ему еще болѣе мужественнаго характеру. Меньшой былъ по девятому году; его мягкія русыя кудри, нѣжный, но здоровый румянецъ полныхъ щекъ, большіе, голубые глаза, подвижныя и почти женскія черты составляли живой идеалъ истинно дѣтской красоты. Во всѣхъ частяхъ его наряда, отъ изящно вышитаго воротничка до красивыхъ сапожковъ, замѣтна была мелочная, взъисканная заботливость матери, которой любимое дитя служитъ игрушкой для препровожденія времени. Оба мальчика имѣли видъ существъ, которыхъ судьба бережно выводитъ на поприще жизни, окруженныхъ и избалованныхъ всѣми выгодами богатства и знатности, какъ-будто на землѣ нѣтъ терній для ихъ ногъ, и подъ небесами нѣтъ вѣтру, который бы могъ слишкомъ сурово коснуться ихъ молодыхъ щекъ. Мать ихъ нѣкогда была красавицей я хотя уже утратила первый цвѣтъ юности, однако жъ еще обладала прелестями, способными зажечь новую любовь,-- что, конечно, легче, чѣмъ поддержать старую. Оба мальчика, не походившіе другъ на друга, имѣли сходство съ матерью: у нея были всѣ черты младшаго и, вѣроятно, каждый, кто видѣлъ ее въ дѣвушкахъ, узналъ бы въ этомъ мальчикъ живое подобіе матери. Теперь однако жъ,-- особенно въ молчаніи или задумчивости,-- она имѣла выраженіе старшаго: нѣкогда румяныя и полныя щеки были блѣдны; особенный изгибъ линій рта и высокій лобъ были запечатлѣны нѣкоторою горделивостью и важностью, пріобрѣтенными опытомъ и годами. Кто могъ бы наблюдать за нею въ часы уединенія, тотъ замѣтилъ бы, что эта гордость была не чужда стыда и что задумчивая важность была тѣнь страстей, опасеній и скорби.

Но теперь, когда она читала столь знакомый и милый почеркъ, читала глазами, въ которыхъ свѣтилось ея сердце, на лицѣ выражались только радость и торжество; глаза сіяли, грудь быстро воздымалась; она въ восхищеніи нѣсколько разъ поцѣловала письмо. Потомъ, встрѣтивъ вопросительный, важный взглядъ старшаго сына, она обвила руками его шею и заплакала.

-- Что такое, маменька, милая маменька? поспѣшно спросилъ младшій сынъ, тѣснясь между матерью и братомъ.

-- Твой отецъ пріѣдетъ, сегодня.... сейчасъ.... и ты.... ты.... дитя мое.... Филиппъ!...

Рыданія заглушили ея рѣчь. Письмо, которое произвело такое впечатлѣніе, было слѣдующаго содержаніи:

"Милая Катя, послѣднее письмо мое уже приготовило тебя къ извѣстію, которое я теперь сообщаю. Моего бѣднаго дядя не стало. Хотя я въ послѣдніе годы мало видѣлся съ нимъ, однако жъ смерть его поразила меня довольно сильно. Впрочемъ, утѣшаюсь тѣмъ, что теперь по-крайней-мѣрѣ ничто мнѣ не мѣшаетъ отдать тебѣ полную справедливость. Я единственный наслѣдникъ огромнаго имѣнія. Я могу теперь предложить тебѣ, дорогая моя Катя, хотя позднее, однако же полное вознагражденіе за все, что ты претерпѣла за меня,-- святое свидѣтельство въ твоемъ ангельскомъ терпѣніи, постоянствѣ, безукоризненной любви и преданности. Я могу отдать нашимъ дѣтямъ принадлежащія имъ права. Поцѣлуй ихъ. Катя! поцѣлуй ихъ отъ меня тысячу разъ. Я пишу второпяхъ. Похороны только-что кончены, и пишу только для того, чтобы увѣдомить тебя о моемъ пріѣздѣ. Я буду уже близко, когда твои глаза будутъ пробѣгать по этимъ строчкамъ.... твои милые глаза, которые, несмотря на всѣ слезы, пролитыя изъ-за моихъ глупостей, никогда не утрачивали выраженія доброты и любви.

Твой какъ и всегда, Филиппъ Бофоръ.

Филиппъ Бофоръ былъ человѣкъ, какихъ много въ его кругу,-- добрый, великодушный, легкомысленный и безпечный, съ несравненно лучшими чувствами нежели правилами. Отъ отца Филиппъ имѣлъ очень небольшое наслѣдство, котораго три четверти были уже въ рукахъ жидовъ и ростовщиковъ, прежде нежели онъ дожилъ до двадцати пяти лѣтъ, но онъ ожидалъ большаго богатства и получалъ покуда очень хорошее содержаніе отъ дяди, стараго холостяка, который изъ придворнаго куртизана сдѣлался мизантропомъ, холоднымъ, хитрымъ, проницательнымъ, злымъ и властолюбивымъ. Этотъ дядя зналъ, что Филиппъ увезъ дочь ремесленника и жилъ съ нею въ своемъ имѣніи, гдѣ, какъ любитель охоты, проводилъ большую часть года. Старикъ за это не сердился на племянника; онъ даже былъ очень доволенъ, когда увидѣлъ, что, подъ вліяніемъ своей подруги, молодой человѣкъ бросилъ игру, мотовство, всѣ модные пороки своего возраста и своего общества и изъ разгульнаго повѣсы сдѣлался человѣкомъ солиднымъ, степеннымъ. Но жениться на бѣдной мѣщанкѣ старикъ ни за что бы ему не позволилъ и потому законность ихъ союза осталась для него тайною, какъ была и для всѣхъ въ обществѣ. "Если, говаривалъ онъ, мрачно взглядывая на Филиппа, если джентльменъ вздумаетъ опозорить своихъ предковъ введеніемъ въ семью такой жены, которую родная сестра его не можетъ не краснѣя принятъ у себя въ домѣ, то пустъ онъ лучше самъ сойдетъ въ ея классъ. Если бъ у меня былъ сынъ, который бы рѣшился вступитъ въ такой бракъ, я скорѣе отдалъ бы имѣніе своему лакею, чѣмъ ему. Ты понимаешъ меня, Филиппъ?"

Филиппъ понималъ очень хорошо. Онъ любилъ жену, любилъ страстно, но отказаться отъ имѣнія не могъ и не хотѣлъ. Катерина, изъ любви къ нему и къ дѣтямъ, переносила стыдъ, страдала тайно, но терпѣливо ждала и надѣялась на лучшую пору. Въ послѣднее время однако жъ эти надежды стали нѣсколько сомнительными. Катерину тревожило безпокойство и опасеніе за будущность дѣтей, потому что богатство, изъ-за котораго она и дѣти тоже столько лѣтъ носили передъ лицомъ общества постыдное имя, это богатство могло достаться другому. Меньшой братъ Филиппа, Робертъ Бофоръ, совершенная противоположность его, человѣкъ пронырливый, честолюбивый, съ улыбкою на лицѣ и со льдомъ въ сердцѣ, былъ въ послѣднее время неотходно около дяди, и, казалось, успѣлъ вкрасться къ нему въ довѣренность и пріобрѣсть его благосклонность. Но когда старикъ опасно захворалъ, Филиппъ былъ призванъ къ его одру. Робертъ былъ тутъ же. За часъ до смерти, старикъ оборотился въ постелѣ и, взглянувъ на того и на другаго племянника, сказалъ:

-- Филиппъ, ты повѣса, но джентльменъ, а ты, Робертъ, осторожный, трезвый, очень порядочный человѣкъ. Жаль, что ты не купецъ: ты нажилъ бы себѣ состояніе. Наслѣдства ты не получишь, хотя и ожидаешь.... я вижу тебя насквозь! Филиппъ, берегись брата. Теперь пошлите мнѣ священника.