-- Да, да, они мнѣ все сказали, и... я уже довольно добръ, что не отдалъ васъ въ руки полиціи. Но если ваши родственники люди благородные, они, можетъ-быть, посеребрятъ мнѣ этотъ вексель.
Послѣднія слова были сказаны на воздухъ. Филиппъ убѣжалъ со двора,
Сердце громко билось, кровь кипѣла, каждый нервъ трепеталъ отъ гнѣву у несчастнаго гордаго юноши, когда онъ шелъ по оживленнымъ, веселымъ улицамъ. Такъ они и тутъ успѣли разстроить его жизнь, эти проклятые Бофоры! они и тутъ окружили его какъ загнаннаго звѣря коварными сѣтями своего ненавистнаго милосердія! Они отнимаютъ у него кровъ надъ головой, хлѣбъ у рта, чтобы онъ принужденъ былъ ползать у ногъ ихъ вымаливая подаянія! "Но они не переломятъ меня, они своею лестью не выкупятъ у меня моего проклятія. Нѣтъ, нѣтъ, несчастная мать моя, я поклялся надъ твоимъ прахомъ, что этого не будетъ!"
Говоря это, онъ скорыми шагами шелъ черезъ доросшую травой пустошь, за которою находилась его квартира. Тутъ кто-то окликнулъ его и положилъ ему руку на плечо. Онъ оборотился. Передъ нимъ стоялъ Артуръ Бофоръ. Филиппъ не тотчасъ узналъ своего двоюроднаго брата, котораго лѣта и болѣзнь очень измѣнили съ-тѣхъ-поръ какъ они видѣлись въ первый и послѣдній разъ. Контрастъ между этими двумя молодыми людьми былъ разительный. На Филиппѣ была грубая одежда, приличная его ремеслу, широкая черная бархатная куртка, лосинные штаны, неуклюжіе сапоги съ толстыми подошвами, небрежно повязанный простой платокъ на шеѣ и шляпа съ широкими полями, надвинутая на нахмуренныя брови; изъ-подъ нея въ безпорядкѣ разсыпались по плечамъ длинные, черные какъ смоль волосы. Онъ былъ именно въ томъ возрастѣ, когда наружность юноши съ рѣзкою физіономіей и здоровымъ тѣлосложеніемъ является самою невыгодною,-- когда жилистые мускулы еще не довольно округлены, не развиты, когда черты, потерявъ мягкость и свѣжесть отрочества, не получили еще того постоянства и колориту, которые отличаютъ красивое, мужественное лицо. Таковъ былъ Филиппъ Мортонъ. Артуръ Бофоръ, всегда изящно одѣтый и стройный, казался еще изящнѣе по женской нѣжности, какую сообщила ему болѣзненная блѣдность.
-- Филиппъ! сказалъ Артуръ слабымъ голосомъ: говорятъ, вы не хотите принять ни какой ласки отъ меня: правда ли это?... Ахъ, если бы вы знали, какъ мы васъ искали!
-- Если бъ я зналъ! Га! развѣ я не знаю? вскричалъ Филиппъ съ негодованіемъ: да какъ вы осмѣлились искать и травить меня какъ звѣря? По какому праву вы съ такимъ ожесточеніемъ преслѣдуете меня и мое несчастіе всюду, куда я ни преклоню голову?
-- Ваша бѣдная мать....
-- Моя мать! Не смѣйте говорить объ ней! поблѣднѣвъ закричалъ Филиппъ, и губы его дрожали: не болтайте о милосердіи, о попеченіи и помощи, которую могъ бы оказать ей и ея дѣтямъ кто-нибудь изъ Бофоровъ! Я не принимаю этой помощи.... я не вѣрю ей! О! конечно! вы теперь преслѣдуете меня вашею лживою лаской, потому что вашъ отецъ... вашъ тщеславный, безчувственный, бездушный отецъ....
-- Стой! сказалъ Артуръ такимъ тономъ, который поразилъ бурное сердце Филиппа: Это мой отецъ, о которомъ вы говорите. Вы должны уважать чувствованія сына!
-- Нѣтъ.... нѣтъ.... нѣтъ! я не хочу ни почитать, ни уважать никого изъ вашего роду. Я вамъ говорю, вашъ отецъ боится меня. Мои послѣднія слова еще звучатъ въ его ушахъ. Мои страданія, моя несчастія.... Артуръ Вофоръ! когда мы будете далеко отъ меня, я постараюсь забыть объ нихъ.... въ вашемъ ненавистномъ присутствіи они давятъ, задушаютъ меня....