Онъ остановился, задыхаясь отъ внутренняго волненія, но тотчасъ же опять продолжалъ съ тѣмъ же жаромъ:
-- Если бъ тамъ, гдѣ это дерево, стояла висѣлица, и одно только прикосновеніе къ вашей рукѣ могло спасти меня отъ нея, я отвергъ бы вашу помощь. Помощь! Развѣ Бофоръ отдастъ мнѣ мое право рожденія и матери моей ея чистое имя? Ханжа! лицемѣръ! прочь съ моей дороги! У тебя мое имѣніе, мое имя, мои права; у меня только бѣдность, ненависть и презрѣніе. Я клянусь, еще разъ клянусь, вы у меня не выкупите ихъ!
-- Но выслушайте же меня, Филиппъ! выслушайте того, который стоялъ у смертнаго одра....
Слова, которыя спасли бы несчастнаго отъ мрачныхъ демоновъ, тѣснившихся въ сердце его, замерли на трепещущихъ устахъ молодаго покровителя. Ослѣпленный, обезумевшій дотого, что не походилъ на человѣка, Филиппъ грубо толкнулъ слабаго, больнаго Артура такъ, что тотъ упалъ къ его ногамъ. Филиппъ остановился, со сжатыми кулаками, съ злобною улыбкой посмотрѣлъ на лежащаго.... перескочивъ черезъ него и побѣжалъ домой.
Дома Филиппъ нашелъ Сиднея въ такомъ веселомъ расположеніи духа, котораго, по рѣдкости, не могъ не замѣтить, какъ ни былъ взволнованъ самъ.
-- Отчего это ты такъ веселъ?
Мальчикъ улыбнулся.
-- Ахъ, это тайна.... Не велѣли сказывать тебѣ. Я, я увѣренъ, что ты вовсе не такой злой, какъ онъ говоритъ.
-- Онъ?.... кто?
-- Не сердись, Филиппъ!.... Ты пугаешь имя.