Господинъ въ золотыхъ очкахъ, хотя и слышалъ такое нелюбезное выраженіе о своей особѣ, ибо онъ-то и былъ Дьяконовъ, но продолжалъ свои услуги каждому вновь пріѣхавшему значительному лицу.
-- Да что, батюшка, нашъ городъ, наше общество, особенно нашъ кружокъ, въ газетахъ распечатали на обѣ корки... все гласность эта, новые порядки... шамкалъ Колобродинъ: молокососы хотятъ стариковъ учить! шваль какая нибудь на дворянское достоинство покушается!...
-- Унижены мы нынѣ такъ, что ложись, да умирай!... къ тому идутъ всѣ эти перевороты!
-- Да что такое напечатано-то? неужели такъ-таки и городъ названъ?
-- Пока не названъ, -- а погодите -- и до того дойдетъ, -- назовутъ, пальцемъ тыкать будутъ... порядокъ разрушается, распущенность какаа то...
-- Гдѣ-же, гдѣ? какъ-бы прочитать?
-- Дайте, я вамъ прочитаю, вызвалась благообразная дѣвица. Оговоримся, что клубъ, въ которомъ происходило дѣло, украшался и понынѣ украшается присутствіемъ женщинъ. Время было великопостное, и на сей разъ число субъектовъ прекраснаго пола ограничивалось пятью-шестью; но и эти пять-шесть экземпляровъ наговорили разныхъ вещей, непріятныхъ для слуха обличителя, многое множество.
Началось чтеніе, -- и публика призатихла.
-- Я бы этого мерзавца, этого писаку, за пять верстъ ни къ какому городу не подпустилъ!-- рѣшительно произнесъ толстый почтмейстеръ басомъ, и пошелъ, переваливаясь, какъ зажирѣвшій дворовый гусь, къ ломберному столу.
-- Этого нельзя, Ѳедоръ Иванычъ, а въ общество пускать точно не слѣдуетъ.... отвѣчалъ помѣщикъ винокуръ.