-- Упрячетъ туда, куда Макаръ телятъ не гонялъ.
-- Чего добраго, у него и въ Питерѣ рука. Вотъ, Миколка, лакейченко, сказывалъ: было у него дѣло, крестьяне тоже не покорствовали, до Питера доходило...
-- Опасно, ребятушки...
Старикъ все молчалъ, а тутъ вскинулся:
-- Опасно, опасно! передразнилъ онъ,-- чорта опасно,-- то когда было-то, при царѣ Горохѣ, что-ль? до воли, я чай? Бунтовать мы нешто хотимъ? На то намъ и воля дана: хотимъ, согласимся, а коли обиждаютъ насъ -- и согласья не даемъ. Не даемъ -- и вся не долга. Чего опасаться-то?
-- И то, вѣдь, ребятушки, время другое,-- воля намъ предоставлена...
-- Это знамое дѣло, что воля дана,-- обиждать насъ не могутъ...
-- Что и говорить -- несогласны да и шабашъ, потому согласиться нельзя, невыгодно...
-- Нельзя, жить совсѣмъ нельзя,-- ужь какое это житье будетъ...
-- Такъ, значитъ, и скажемъ -- согласья не будетъ... Пусть намъ земли хорошей нарѣжутъ, какой прежъ сего владѣли... И толковать пусто нечего... заключилъ старикъ, и направился къ своей избѣ. Изба у него была большая, красивая; у избы стояла крѣпкая телѣга. Молодая баба доила корову у самаго взъѣзда -- сытую и гладкую корову; овцы блеяли въ нижнемъ отдѣленіи избы и просовывали головы въ отверстіе воротъ.