-- Да-а, братцы мои,-- снова заговорилъ разсказчикъ прежнимъ тономъ, какъ только я отошелъ,-- и стоитъ, значитъ, передъ нимъ сѣденькій-сѣденькій монашекъ и говоритъ ему тихимъ голосомъ: "Не пужайся, молъ, служитель Божій, а слушай меня и объяви народу, что, молъ, означаетъ твоя видѣніе. А означаетъ она ба-альшія дѣла..."
Но начавъ громко, разсказчикъ мало-по-малу сталъ понижать голосъ и послѣднія слова проговорилъ уже полушопотомъ. Тщетно я вслушивался -- все тонуло въ ропотѣ колесъ и въ сонномъ храпѣ спящихъ. Заслышавъ сквозь этотъ ропотъ далекій заунывный свистокъ паровоза, возвѣщавшій о станціи, съ лавки возлѣ меня поспѣшно вскочилъ юнкеръ въ очкахъ, оглянулся вокругъ себя испуганными глазами и, быстро опустившись на скамью и облокотившись на свой сундучекъ, тотчасъ же снова заснулъ. Какая-то пожилая женщина въ темномъ ситцевомъ платьи, спавшая напротивъ съ ребенкомъ у раскрытой груди, поднялась, болѣзненно морщась, съ мѣста и поплелась въ сѣни. Все остальное храпѣло въ зыбкомъ сумракѣ, и мертвыя фигуры лежащихъ, мѣшки, сундуки и полушубки составляли грубую и печальную картину, которая раскачивалась передо мною, какъ во снѣ. Мужикъ, разсказывавшій про пѣтуховъ, сидѣлъ теперь, подавшись впередъ къ рыжему и что-то негромко, но горячо говорилъ, но когда я настораживался, чтобы разслышать, что онъ говоритъ, изъ дымнаго сумрака противъ меня блестѣли только загадочно-серьезные и злые глаза.
Сборникъ Товарищества "Знаніе" за 1903 годъ.