-- Надо и в писании быть юродивым...
Он с радостью говорил своей старшей дочери Татьяне Львовне незадолго до бегства из Ясной Поляны, что он мечтает поселиться в ее деревне, где его никто не знает: "Я там могу ходить и просить под окнами милостыню". Бесконечно знаменательны эти слова, -- эта мечта быть юродивым, ничем не дорожащим в жизни и всеми презираемым, стать никому неизвестным, нищим, смиренно просящим с сумой за плечами кусок хлеба под мужицкими окнами. Ужели и впрямь, как думают это еще и до сих пор, так долго стремился он убежать из Ясной Поляны только ради освобождения себя от ссор с детьми и женой? Ведь еще юнкером испытывал он этот "экстаз свободы", счастье думать, что нисколько он не русский дворянин, член московского общества, друг и родня того-то и того-то, а просто "такой же комар или такой же олень". Юнкер Оленин восторженно терял свою "особенность". Восторженино мечтал и о том, чтобы прославить ее на весь мир. А чем кончил?
-- Был человек в земле Уц, Иов имя его... И родилось у него семь сыновей и три дочери. И было скота у него семь тысяч мелкого скота, и три тысячи верблюдов, и пятьсот пар волов, и пять сот ослиц, и прислуги весьма много; и был человек тот знатнее всех сынов Востока...
И вот, во всем быль "разорен" тот человек; "и вот, ветер великий поднялся со стороны пустыни, и обхватил четыре угла дома, и тот упал на отроков, и они умерли..."
Толстой сам себя разорял целыми десятилетиями и наконец разорил полностью -- и самого себя и весь "дом" свой, в крушении которого было нечто тоже библейское: словно и впрямь "ветер великий поднялся со стороны пустыни, и обхватил четыре угла дома, и тот упал на отроков" -- и где они теперь, эти рассеянные по всему миру "отроки", из которых один (недавно умерший в Америке Илья Львович) погиб не только от болезни, но и от полной нищеты! Толстой сам призывал и наконец призвал на свой "дом" и на самого србя этот "великий ветер" тоже по воле Того, покорность Которому стала в некий срок альфой и омегой всей его жизни.
-- Простри руку Твою на раба Твоего Иова и коснись всего, что у него.
И простер и коснулся, -- "всего, кроме души".
-- И встал Иов, и разодрал верхнюю одежду свою, и остриг голову свою, и пал на землю, и поклонился, и сказал: нагим вышел я из чрева матери моей, наг и возвращусь туда.
Наг, как во чреве матери, был и тот, кто "тихо скончался" под чьим-то чужим кровом, на какой-то дотоле никому неведомой железнодорожной станции.
Думая о его столь долгой и столь во всем удивительной жизни, высшую и все разъясняющую точку ее видишь как раз тут -- в его бегстве из Ясной Поляны и в его кончине на этой станции. Думая об этом и о долгих годах великих страданий, этому предшествовавших, никак не избегнешь мысли о путях Иова, Будды, даже Самого Сына Человеческого.