-- Паки и паки берет Его дьявол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их. И говорит Ему: все это отдам Тебе, если, падши, поклонишься мне. Но Иисус говорит ему: отойди от меня, Сатана.
Кто был так искушаем, как Толстой, кто так любил "царства мира и славу их"?
-- Боже мой, -- думал князь Андрей в ночь перед Аустерлицким сражением, -- что же мне делать, если я ничего не люблю, как только славу, любовь людскую? Отец, сестра, жена, все самые дорогие мне люди -- я всех их отдам за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю!
"Врата, ведущие в погибель", были открыты перед Толстым сугубо широко, "торжества над людьми" он достиг величайшего. "Ну и что ж? Что потом?"* Достигнув, он "встал, и взял черепицу, чтобы скоблить себя ею, и сел в пепел вн е с елен и я... "
Так же, как Иов, -- и как Екклезиаст, как Будда, -- Толстой был обречен на "разорение" с самого рождения своего. Вся жизнь таких людей идет в соответствии с их обреченностью: все "дела и труды" их, все богатства и вся слава их -- "суета сует"; в соответствии и кончается: черепица, пепел, "вне селения", роща Уравеллы, Астапово... "Тот, Кто все создает по замыслу Своему", одаряет их тем щедрее, чем больше должно быть в некий срок их "разорение", заставляет трудиться и стяжать тем страстнее, чем отчаяннее будут их проклятия всем земным трудам и стяжаниям. Вот у одного семь сыновей, три дочери, сотни рабов и рабынь, тысячи скота и первенство среди всех сынов Востока; у другого -- в жилах царская кровь, высшая родовитость, как телесная, так и духовная, высшая сила и ловкость и "четыре дворца по числу времен года"; третий -- сын Давидов, царь над Израилем и великий "делатель": "Я предпринял большие дела -- построил домы себе, насадил виноградники, устроил рощи и сады, сделал водоемы, собрал золота, серебра и драгоценностей от царей и областей..." и у всех общий конец: "Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?" -- спрашивает один, столь много под солнцем потрудившийся. -- "Наг вышел я из чрева матери моей, наг и возвращусь туда", -- говорит другой. -- "Царство мира сего и царство смерти -- одно: это искуситель Мара, он же есть смерть", -- говорит третий. И муки ада испытывает четвертый, вспоминая свою жизнь:
* "Ну, хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской гурернии, триста голов лошадей. Ну и что же из этого? Что потом? Ну, хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире --- ну и что ж? Что потом?" ("Исповедь").
-- Я испытываю муки ада: вспоминаю всю мерзость моей прежней жизни...
Какая "мерзость", какие смертные грехи числились за ним? Только т е, что на з ываются "гр е хам и святых", всегда считавших себя самыми страшными грешниками. Но все равно: сколько лет и с какой ожесточенностью скоблил он черепицей проказу своих грехов ("не было ни одного самого страшного преступления, которого бы я не совершал") и трепетал, как Иов:
-- Ужасное, чего я ужасался, постигло меня; и чего я боялся, приходит ко мне.
Толстой говорил почти теми же словами: