Освобождение -- в стремлении лишь к Атману, к тому состоянию, что подобно сну, в котором не видишь сновидений и не чувствуешь никаких желаний.
Человеческое Я есть земное воплощение Атмана, земное проявление Его.
Освобожденный, спасенный -- тот, кто познал Атмана до конца и возвращается к нему, не желая никакого потомства.
VI
Мечтать о счастье видеть его я начал очень рано.
Мальчиком я уже имел некоторое представление о нем, но не из чтений его книг, а по разговорам у нас в доме. Между прочим, помню, что отец нередко смеялся, рассказывая, как читают "Войну и мир" наши соседи помещики: один читает только "Войну", а другой только "Мир", -- один, читая, пропускает все, что касается войны. а другой -- наоборот. И чувства к Толстому были у меня тогда уже не простые. Отец (в молодости участвовавший, как и Толстой, в обороне Севастополя) говорил:
-- Я его немного знал. Во время севастопольской кампании встречал...
И я смотрел на него во все глаза: живого Толстого видел!
В ранней молодости я был совершенно влюблен в него, в тот мной самим созданный образ, который томил меня мечтой увидеть его на яву. Мечта эта была неотступная, но как я мог тогда осуществить ее? Поехать в Ясную Поляну? Но с какой стати, с какими глазами? "Что вам угодно, молодой человек?" -- спросят меня в Ясной Поляне. И что я отвечу тогда?
Раз я не выдержал: в один прекрасный летний день внезапно приказал оседлать своего верхового "киргиза" и поскакал в Ефремов, -- уездный город Тульской губернии, -- в сторону Ясной Поляны, до которой от нас было не более ста верст. Но, доскакав до Ефремова, испугался, решил обдумать дело серьезнее, переночевать в Ефремове -- и всю ночь мучился от смены решений, -- ехать, не ехать, -- скитался ночью по городу и так устал, что, зайдя на рассвете в городской сад, мертвым сном заснул на первой попавшейся скамейке, а проснувшись, и совсем протрезвился, подумал еще немного -- и поскакал назад домой.