-- Ах, не говорите! Это ужас, это так ничтожно, что мне по улицам ходить стыдно!
Лицо у него было в этот вечер худое, темное, строгое: незадолго перед тем умер его семилетний Ваня. И после "Хозяина и работника" он тотчас заговорил о нем:
-- Да, да, милый, прелестный мальчик был. Но что это значит -- умер? Смерти нет, он не умер, раз мы любим его, живем им!
Вскоре мы вышли и пошли в "Посредник". Была черная мартовская ночь, дул весенний ветер, раздувая огни фонарей. Мы бежали наискось по снежному Девичью Полю, он прыгал через канавы, так что я едва поспевал за ним, и опять говорил -- отрывисто, строго и резко:
-- Смерти нету, смерти нету!
Через несколько лет после этого я видел его еще раз. Как-то в страшно морозный вечер, среди огней эа сверкающими, обледенелыми окнами магазинов, шел в Москве по Арбату -- и неожиданно столкнулся с ним, бегущим своей пружинной походкой прямо навстречу мне. Я остановился и сдернул шапку. Он сразу узнал меня:
-- Ах, это вы! Здравствуйте, здравствуйте, надевайте, пожалуйста, шапку... Ну, как, что, где вы и что с вами?
Старческое лицо его так застыло, посинело, что имело совсем несчастный вид. Что-то вязаное из голубой песцовой шерсти, что было на его голове, было похоже на старушечий шлык. Большая рука, которую он вынул из песцовой перчатки, была совершенино ледяная. Поговорив, он крепко и ласково пожал мою, опять глядя мне в глаза горестно, с поднятыми бровями:
-- Ну, Христос с вами, Христос с вами, до свидания...