Говорили общеизвестное теперь: бежал потому, что за последний год был особенно замучен женой и некоторыми сыновьями из-за слухов, что написал завещание, в котором отказался от авторских прав уже на все свои сочинения. Говорили, что Софья Андреевна с психопатической настойчивостью добивалась узнать, правда ли, что существует такое завещание, -- она уже давно чувствовала, что вокруг нее происходит что-то тайное, что Лев Николаевич с Александрой Львовной ведут какие-то сокровенные дела: имеют какие-то письменные и устные переговоры с Чертковым и его помощниками, где-то видятся с ними, прячут от нее какие-то бумаги и новые дневники Льва Николаевича. Целью ее жизии стала с тех пор слежка за ним, искание по дому этих бумаг и дневников...
Александра Львовна проснулась в ночь с 27 на 28 октября от его легкого стука в дверь и услыхала его прерывающийся голос: "Саша, я сейчас уезжаю". Он стоял в своей серой блузе, со свечей в руке, и лицо у него ("розовое") было "светло, прекрасно и полно решимости". Сергей Львович рассказывал: отец весь дрожал, как попало собираясь при помощи Александры Львовны в дорогу, -- "только самое необходимое, Саша, да карандаши и перья и никаких лекарств!" -- руки его прыгали, затягивая ремни чемодана... Потом он побежал на конюшню будить работников, велел эапрягать лошадей. Ночь была сырая, холодная и непроглядная, он в темноте заблудился, попал в какие-то кусты, чуть не выколол глаз, потерял шапку... Вернувшись в дом и надев другую, опять побежал, светя себе электрическим фонариком, в конюшню, стал помогать запрягать и, все болыые дрожа от страха, что вот-вот проснется Софья Андреевна, едва мог надет на лошадь уздечку, потом обессилел: бросил помогать, отошел в угол каретного сарая, слабо освещенного огарком свечки, и в полном изнеможении сел на что-то в полутьме... На нем была в эту ночь старая вязаная шапка, -- может быть, все та же самая, в которой я видел его на Арбате, -- старая синяя поддевка, старые вязаные перчатки, старые калоши... А 7 ноября, уже на смертном ложе, -- серая фланелевая блуза, серенькие штаны, серые шерстяные чулки и ночные туфли...
Ужасно было в то время читать газеты с их пошлой торжественностыо:
-- С 10 часов 7 ноября разрешили входить в ту комнату, где лежало тело великого старца, всем желавшим поклониться ему. Железнодорожники убрали его ложе ветками можжевельника и возложили первый венок с трогательной надписью: "Апостолу любви". Потом стали приходить крестьяне из соседних деревень, деревенские школьники; многие родители приводили детей, чтобы они видели и всю жизнь вспоминали потом лицо великого защитника всех трудящихся и обремененных.
-- В полдень организовали первую гражданскую панихиду. Толпа пела "вечную память"...
-- На другой день гроб поставили в товарный вагон, убранный соломенными венками и хвойными ветками, и поезд, переполненный родными и близкими, друзьями и поклонниками, представителями печати и общественности, медленно тронулся...
"Приехав в день похорон в Ясную Поляну с журналистом Поповым, писал в "Русских Ведомостях" поэт Брюсов, мы пошли к усадьбе пешком... Вот фруктовый сад, насаженный Толстым, вот крытая аллея, где он любил сидеть отдыхать, а вот и рощица, где вырыта для него могила... Дальше -- типичная усадьба деревенских дворян, простой двухъэтажный дом... Во дворе усадьбы -- толпы народу, студенты, курсистки, фотографы... В парке повсюду конные стражники и конные казаки... Откуда-то издали уже слышится хоровое пение приближающегося кортежа:
-- Несут!
Кортеж приближается. Впереди идут крестьяне, несущие на древках полотнище, на котором начертано: "Лев Николаевич, память о том добре, которое ты делал нам, никогда не умрет в нас, осиротевших крестьянах Ясной Поляны". За ними -- простой дубовый гроб, который несут на руках открытым. Еще дальше три телеги с венками..."
Тем же тоном рассказывается и дальнейшее: