* Одна из важных черт его характера: он был очень застенчив.
В этом дневнике, -- где тут "волчьи глаза"? и почему даже и тут "мысль о смерти"? -- он первый употребляет совсем новые для литературы того времени слова: "Вдруг нас поразил необыкновенный, счастливый, б е лый весенний запах..." "Все уже было черно кругом. Месяц светил на просторную поляну, потоки равномерно гудели в глуби оврага, белый запах нарцисов одуревающе был разлит в воздухе..."
Далее идут портреты как бы другого человека. Став мужем, семьянином, мировым посредником, неутомимым и рассчетливым хозяином, возведя в культ помещичье дворянство, он принял барский вид той поры жизни, когда человек уже определился в семейном и общественном положении, находится в расцвете сил, живет деловито и самодовольно, в соответствии со своим привилегированным происхождением, увеличивающимся достатком, наследственными традициями: на этих портретах он опять отлично одет, на одном даже с цилиндром, позы у него непринужденные, гордо-красивые, глаза барски-презрительные, в небрежно брошенной руке папироса... Дивишься, глядя и на эти портреты: ведь в эти годы писалась "Война и мир" -- Наташа и Петя Ростовы, Пьер и смерть "маленькой княгини", последняя встреча Наташи с князем Андреем, их любовь, его умирание... Дивишься и другому: всегда легко плакавший, он даже и в эти годы мог в любую минуту вдруг горячо и умиленно заплакать. Умиленность, нежность -- слова опять будто странные в применении к нему. Но вот он пишет Софье Андреевне: "Ужасно люблю! Переношусь в прошедшее -- Покровское, лиловое платье, чувство умиленности -- и сердце бьется."
Пытливость, недоверчивость, строгость -- откуда это?
-- Чтобы быть приняту в число моих избранных читателей, я требую очень немного: чтобы вы (читатель) были чувствительны... были человек религиозный, чтобы вы, читая мою повесть, искали таких мест, которые задевают вас за сердце... Можно петь двояко: горлом или грудью. Горловой голос гораздо гибче грудного, но зато он не действует на душу... Ежели я даже в самой пустой мелодии услышу ноту, взятую полной грудью, у меня слезы невольно навертываются на глаза. То же самое и в литературе: можно писать из головы и из сердца... Я всегда останавливал себя, когда начинал писать из головы, и старался писать только из сердца..."
Гете говорил: "Природа не допускает шуток, она всегда серьезна и строга, она всегда правда."
Толстой был как природа, был неизменно "серьезен" и безмерно "правдив".
"Герой моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен -- правда".
Это было сказано им почти в самом начале его писательства, не раз было повторено и впоследствии, -- "и в жизни и в искусстве нужно лишь одно -- не лгать", -- и совершенно приложимо ко всему творчеству и ко всей духовной жизни его. (Тут сказалось и наследство матери, от которой он вообще унаследовал очень многое. Он писал о ней: "Еще третья черта, выделявшая мою мать из ее среды, была правдивость и простота ее тона в письмах... В то время особенно были распространены в письмах выражения преувеличенных чувств").
Гете говорил: "Людям нечего делать с мыслями и воззрениями. Они довольствуются тем, что есть слова. Это знал еще мой Мефистофель." И приводил слова Мефистофеля: