И как только я увидела его, я поняла, что напрасно волновалась. Делир шел спокойным, ровным шагом...
Отец любил цветы, всегда собирал их без листьев, тесно прижимая один к другому. Когда я делала ему букеты по своему, прибавляя в них зелени и свободно расставляя цветы, ему не нравилось:
-- Это ни к чему, надо проще...
Он первый приносил едва распустившиеся фиалки, незабудки, ландыши, радовался на них, давал всем нюхать. Особенно любил он незабудки и павилику, огорчался, что павилику неудобно ставить в воду -- стебельки слишком коротки.
-- Понюхай, как тонко пахнет, горьким миндалем, чувствуешь? А оттенки-то какие, ты посмотри!"
Повторю: теперь, когда прошла целая четверть века со времени его смерти и, под влиянием множества всяких новых свидетельств о нем, образ его подвергся большому пересмотру, теперь всем кажется, что этот образ установлен уже точно, беспристрастно и полно, что не только все главные его черты, но и самая сущность определены, угаданы. Но нет, -- некоторые новые черты этого образа, наконец-то замеченные и усвоенные, еще не поколебали прежнего представления о нем. Все те же "волчьи глаза", все тот же "великий грешник". "Апостол любви" -- это только красноречие в торжественные дни поминовений его. Да и то не всегда обязательное. Вот, например, совсем недавняя статья Амфитеатрова, одного из старейших и образованнейших русских писателей. "Во всех странах и народах славен Толстой, говорит он, на всех языках, имеющих письменность, написано о нем видимо-невидимо..." Да, написано не мало и все еще пишется, но что и как? Амфитеатров с восхищением излагает "огромный и превосходный труд", посвященный Толстому к двадцатипятилетию со времени его смерти известным итальянским беллетристом и поэтом Чинелли. Кто же такой, по мнению Чинелли, Толстой? Мнение это -- типичный образец того, что и до сих пор думает о Толстом большинство просвещенных людей "во всех странах и народах".
-- Толстой -- не пророк, не святой, все в нем -- человеческое, здоровое, нормальное...
-- Когда продумываешь его пути, его Голгофу, все думаешь по контрасту о самом счастливом и самом святом из людей -- Сан-Франческо д'Ассизи...
Если все в Толстом кажется Чинелли таким "человеческим, здоровым, нормальным", то почему он говорит о Голгофе? Проходят ли через Голгофу "здоровые, нормальные" люди? Если Толстой "не пророк, не святой", зачем Чинелли проводит параллели между Толстым и Святым? Это тем более непонятно, что еще никто не канонизировал Толстого во святые. Да если бы и был он канонизирован, почему непременно надлежало бы ему быть похожим на Сан-Франческо д'Ассизи? Великое множество святых не похоже на святого Франческо. Понятно одно: святой Франческо понадобился Чинелли для хулы на Толстого. Начать с того, говорит он, что еще в юности и без всяких размышлений, колебаний бросил Франческо и родной дом, и семью, и все мирские блага, все прелести и соблазны земные, а Толстой "опростился" только в старости, ушел от той роскоши, в которой провел весь свой долгий век, только перед смертью... Да, начать хотя бы с этого. По всему свету еще держится убеждение, что, не взирая на все свои "опрощения", несмотря на все свои отказы от всякого барства и богатства, жил Толстой все таки всегда в барстве, в богатстве. Но в легенде об этом барстве и богатстве, равно как и в легенде о великой греховности Толстого, повинен прежде всего он сам: чего только не наговаривал он на себя!* Никто не помнит этих скромных слов: "Зол я никогда не был; на совести два, три поступка, которые тогда мучили; но жесток я не был". Но как не помнить того страшного, что говорил он о годах своей молодости и средней поре жизни?
* Он сам виноват между прочим и в том совершенно нелепом мнении, которое утвердилось за ним, как о художестивенном критике: "Ни в грош не ставил Шекспира и восхищался бездарным писателем из народа Семеновым!" Семенов стал знаменит в этом смысле. Но вот несколько строк из одних воспоминаний на счет этого Семенова: -- Однажды Л. Н. неожиданно вошел в залу, где читали вслух рассказ Семенова. "Как фальшиво! Ах, как фальшиво!" сказал он, морщась. Но дослушав до конца, где говорилось о развращающем влиянии города на чистую деревенскую душу, он вдруг с особым жаром стал расхваливать рассказ: заставил себя расхваливать.