Запись совершенно необыкновенная по всяческой крепости, по упоению прелестью сил земных -- и тем более необыкновенная, что эти годы были для него самым роковым временем всей его жизни: еще тем неизжитым до конца ужасом перед "перстью", обреченной возвратитьея в землю, который он вскоре после того высказал в "Исповеди". Всего же необыкновеннее то, что за несколько лет перед этим уже с полной очевидностью обнаружилось, что он "сумасшедший".
XIV
Аксаков говорил о Гоголе:
-- Нервы его, может быть, во сто раз тоньше наших: слышат то, чего мы не слышим, содрогаются от причин, нам неизвестным... Вероятно, весь организм его устроен как-нибудь иначе, чем у нас...
Организм Толстого был устроен тоже "иначе".
-- Толстой! -- насмешливо сказал когда-то один известный русский писатель. -- Как это у Жюля Верна? "Восемьдесят тысяч километров под водой"? Так вот про Толстого можно сказать нечто подобное: восемьдесят тысяч верст вокруг самого себя.
Эту фразу повторяли потом без конца. И ни сам писатель ни повторявшие ее даже и не подозревали, над какой глубочайшей особенностью Толстого насмехаются они. "Кто ты -- что ты?" Недаром так восхищался он этим, -- тем, что именно этот вопрос, а не что-либо другое слышала его старая нянька в мерном стуке часов, отмеривавших утекающее время ее бедной земнюй жизни. Ведь можно было слышать обычное: "Тик-так, тик-так..." Но вот она слышала свое, другое: "Кто ты -- что ты?" Сам он слышал в себе этот вопрос всю жизнь -- с детства и до самой последней минуты своей.
-- Склонности к умствованию, писал он еще в "Отрочестве", суждено наделать мне много вреда в жизни... Я любил эту минуту, когда, возносясь все выше и выше в область мысли, вдруг постигаешь всю необъятность ее...
В этом "умствовании" была еще одна замечательная черта: все стараться взглянуть на себя со стороны.
-- В продолжении года, во время которого я вел уединенную, сосредоточенную в самом себе, моральную жизнь, все отвлечечные вопросы о назначении человека, о будущей жизни, о бессмертии души уже представлялись мне...