-- Почему симметрия приятна для глаз? Это врожденное чувство, отвечал я сам себе. На чем же оно основано? Разве во всем в жизни симметрия? Напротив, вот жизнь -- и я нарисовал на доске овальную фигуру. После жизни душа переходит в вечность; вот вечность -- и я провел с одной стороны овальной фигуры черту до самого края доски. Отчего же с другой стороны нет такой же черты? Да и в самом деле, какая же может быть вечность с одной стороны! Мы, в е рно, существовал и прежде э той жи з ни, хотя и п отеряли о том воспоминан и е... Ни в одном из всех философских направлений я не увлекался так, как скептицизмом, который одно время довел меня до состояния близкого к сумасшествию. Я воображал, что кроме меня никого и ничего не существует во всем мире, что предметы не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я обращаю на них внимание, и что, как скоро я перестаю думать о них, образы эти тотчас же исчезают...
-- Часто, начиная думать о самой простой вещи, я впадал в безвыходный круг анализа своих мыслей... Спрашивая себя: о чем я думаю? я отвечал: я думаю, о чем я думаю. А теперь я о чем думаю? Я думаю, что я думаю, о чем я думаю, и так далее. Ум за разум заходил...
-- Ты не думай! -- сказала я ему.
(Александра Львовна -- ему, умирающему).
-- Ах, как не думать! Надо, надо думать! -- отвечал он.
В нем все было "иначе" и все так удивительно, что, казалось бы, уже ничему нельзя больше удивляться. И вот все-таки удивляешься -- опять, опять говоришь себе: в каком великом "делании" провел всю свою жизнь этот человек, проповедывавший "неделание", сколько "дал потомства Господу", как неутомим был он (всякое "имение" впоследствии отвергнувший) в приобретении "имения"!... А его неутолимая потребность "высказываться", исповедываться? Целые томы дневников, исповедей! Вести дневники он начал еще юношей, продолжал чуть не каждый день почти всю жизнь и -- что самое удивительное -- не бросал не только до самого смертного одра, но даже и на нем, на этом смертном одре, пользуясь каждой минутой освобождения от бреда и даже в бреду.
"Надо, надо думать!" Нечто подобное не раз говорил он и раньше:
-- Все хочется понять, чего нельзя понять, точно мне пятнадпать лет.
"Ненормально" было количество его ежедневных записей о своих мыслях, о чувствах и поступках, "ненормально" было и качество их (в смысле правдивости, откровенности). Мережковский справедливо сказал:
-- В литературе всех народов и веков едва ли найдется другой писатель, который обнажил бы свою жизнь с такой откровенностью, как Толстой.