-- Ужасное, чего я ужасался, постигло меня...
Это "ужасное" постигало его всю жизнь и чем дальше, тем все чаще и сильнее, чтобы наконец ужаснуть в некий день уже "до сумасшествия". В некий день он понял с особенной несомненностью, что он "сумасшедший". Давно думал от времени до времени: нет, происходит что-то странное, -- как-то не так, как все, я живу на свете, не так, как они, вижу, чувствую, думаю... Только внешне подобна моя жизнь их жизни... Что-нибудь одно: или они сумасшедшие, или я сумасшедший. И так как их миллионы, а я один, то очевидно, что сумасшедший -- я. И вот наступает день, когда озаряет уже совсем ясная мысль: да, я сумасшедший!
В письме к Софье Андреевне об этом дне он сказал сдержанно: "Со мной б ы ло что -то не обыкновенное." Известно, что именно произошло с ним в действительности: в августе 1869 г., когда ему шел всего сорок второй год, он, движимый этой "любовью к семье, к хозяйству", поехал в Пензенскую губернию с самой простой целью -- посмотреть и, быть может, купить имение, которое, по слухам, продавалось там очень выгодно, и по дороге ночевал в г. Арзамасе; а там и произошло то, что он сообщил в письме к Софье Андреевне:
-- Что с тобой и с детьми? Не олучилоеь ли что? Я второй день мучаюсь беспокойством. Третьего дня в ночь я ночевал в Арзамасе, и со мной было что-то необыкновенное. Было 2 часа ночи, я устал страшно, хотелось спать, и ничего не болело. Но вдруг на меня напала тоска, страх, ужас, каких я никогда не испытывал. Подробности этого чувства я тебе расскажу впоследствии, но подобного мучительного чувства я никогда не испытывал, и никому не дай Бог испытать. Я вскочил, велел закладывать. Пока закладывали, я заснул и проснулся здоровым. Вчера это чувство возвратилось во время езды, но я был приготовлен и не поддался ему, тем более, что оно и было слабее. Нынче чувствую себя здоровым и веселым, насколько могу быть без семьи... Я могу оставаться один в постоянных занятиях, но как только без дела, я решительно чувствую, что не могу быть один . ..
Последняя фраза необыкновенно важна: один он может быть только в постоянных занятиях, в делах; без занятий, без дел, заглушающих то, что происходит в душе, в уме, -- "тоска, страх, ужас такие, каких никому не дай Бог испытывать!" Он не мог не замечать всего этого и прежде, -- не от того ли и одурманивал себя своей страстной деятельностью? -- в Арзамасе же понял это до ужаса ясно. И прошел ли этот ужас после Арзамаса, в новых занятиях, дома, в семье? То что не прошел, доказывает разсказ "Записки сумасшедшего", написанный через целых 15 лет после Арзамаса. Рассказ этот, по сути, есть точное воспроизведение того, что написано в письме к Софье Андреевне, есть только развитие этой сути и договоренность недоговоренного. Герой рассказа тоже едет осматривать намеченное к покупке имение и тоже в Пензенскую губернию и ночует тоже в Арзамасе. Едет со слугой Сергеем. В Арзамасе останавливается в номерах и ложится спать. Пробует заснуть -- невозможно:
-- Заснуть, я чувствовал, не было никакой возможности. Зачем я сюда заехал? Куда я везу себя? От чего, куда я убегаю? Я убегаю от чего-то страшного, и не могу убежать. Я всегда с собою, и я-то и мучителен себе. Я -- вот он, я весь тут. Ни пензенское и ни какое именье ничего не прибавит и не убавит мне. Я надо е л себ е , несн о се н , мучителен себ е . Я хочу заснуть, забыться и не могу. Не могу уйти от себя.
-- Я вышел в коридор. Сергей спал на узенькой скамье, скинув руку, но спал сладко, и сторож с пятном -- спал. Я вышел в коридор, думая уйти от того, что мучило меня. Но оно вышло за мной и омрачило все. Мне так же, еще больше страшно было. "Да что это за глупость, -- сказал я себе, -- чего я тоскую, чего боюсь?"
-- Меня, -- неслышно отв е чает г олос смерти. -- Я тут. Мороз подрал мне по коже. Да, смерти. Она придет, она -- вот она, а ее не должно быт ь . Если бы мне предстояла действительно смерть, я не мог испытывать того, что испытывал. Тогда бы я боялся. А теперь я не боялся, а видел, чувствовал, что смерть наступает, а вм е ст и с т е м чувствовал , что ее не должно быть. Все существо мое чувствовало потребность, право на жизнь и вместе с тем совершающуюся смерть. И это внутреннее раздирание было ужасное. Я попытался стряхнуть этот ужас. Я нашел подсвечник медный со свечей обгоревшей и зажег ее. Красный огонь свечи и размер ее, немного меньше подсвечника, -- все говорило то же. Ничего н е т в жи з ни, есть тольео смерть, а ее не должно быть. Я пробовал думать о том, что занимало меня: о покупке, о жене. Ничего не только веселого не было, но все это стало ничто. Все заслонял ужас за свою погибающую жизнь. Надо заснуть. Я лег было, но только улегся, вдруг вскочил от ужаса. И тоска, и тоска -- такая же душевная тоска, какая бывает перед рвотой, только духовная. Жутко, страшно. Кажется, что смерти страшно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, то умирающей жи з ни стра шно . Как-то жизнь и смерть сливались в одно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разорвать. Еще раз прошел посмотреть на спящих, еще раз попытался заснуть; все тот же ужас, -- красный, белый, квадратный. Рвется что-то и не разрывается. Мучительно, и мучительно сухо и злобно, ни капли доброты я в себе не чувствовал, а только ровную, спокойную з лобу на себя и н а то, что меня сд е лало...
В конце концов человек, увидевший это "красное, белое, квадратное", даже с каким-то ликованием утверждает свое "сумасшествие":
-- Сегодня меня возили свидетельствоваться в губернское правление, и мнения разделились. Они спорили и решили, что я не сумасшедший... Они признали меня подверженным эффектам и еще что-то такое, но в здравом уме. Они признали, что я-то знаю, что я сумасшедший!