Так совершилось то, что и должно было совершиться, -- то, что "на роду" было написано. Всеми силами стремился человек одолеть в себе того подлинного, главного, каким родился, -- стремился прожить жизнь "как все", "практически, положительно", семьянином, отцом, хозяином, заглушал "красное, белое, квадратное" беспримерным количеством "занятий", окружал себя, чтобы не быть "одному", семьей, потомством, многолюдным домом... Но нет, не удалось. В юности долго и беспорядочно искал, как бы получше устроить себя в общем, обычном мире, -- где не должно быть того "необыкновенного", что было в Арзамасе, -- толком не зная, где именно: не то в Ясной Поляне, не то на гражданской службе, не то на военной... Писал брату в молодости:
-- Сережа, я пишу тебе это письмо из Петербурга, где я и намерен остаться навеки... Я вполне убежден теперь, что умозрением и философией жить нельзя, а надо жить положительно, то есть быть практическим человеком...
В годы мужества он как будто успокоился, жил так "положительно", что однажды писал:
-- Есть в Москве некто барон Шенинг, у которого есть удивительные японские свиньи. Я видел таких у Шатилова и чувствую, что для меня не может быть счастья в жизни до тех пор, пока не буду иметь таких же свиней...
Всем известно однако, что писал он в то же самое время и нечто совсем другое:
-- Без знания того, что я такое и зачем я здесь, нельзя жить. А знать я этого не могу, следовательно нельзя жить...
-- На днях прочел то, что еще никогда не читал, и продолжаю читать и ахать от радости: это Притчи Соломона, Екклезиаст и Книга Премудрости Иисуса сына Сирахова.
Легко догадаться, над чем больше всего "ахал" он:
-- Решился я в сердце своем исследовать и испытать разумом все, что делается под солнцем: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они мучили себя...
В этих словах Екклезиаста весь Толстой. "Это тяжелое занятие" было главным занятием всей его жизни. Все, все, "что делается под солнцем", исследовал и испытал он, продумал и прочувствовал с беспримерной недоверчивостью и требовательностью.