(Тут, кстати, надо вспомнить, что он говорит про те чувства, которые возбуждала в нем игра его матери на фортопиано: "В моем воображении возникали какие-то легкие, светлые и прозрачные воспоминания. Она заиграла патетическую сонату Бетховена, и я вспомнил что-то грустное, тяжелое и мрачное... Чувство это было похоже на воспоминания; но воспоминания чего? казалось, что вспоминаешь то, чего никогда не было").
В каком еще роде были его, как он выражается, "умствования"? Вспомним еще раз:
-- Не одним из всех философских направленй я не увлекался так, как скептицизмом, который одно время довел меня до состояния, близкого к сумасшествию. Я воображал, что кроме меня никого и ничего не существует во всем мире, что предметы не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я на них обращаю внимание, и что, как скоро я перестаю думать о них, образы эти тотчас же исчезают...
-- Склонность моя к отвлеченным размышлениям до такой степени неестественно развила во мне сознание, что часто, начиная думать о самой простой вещи, я впадал в безвыходный круг анализа своих мыслей... Спрашивая себя: о чем я думаю? я отвечал: я думаю, о чем я думаю. А теперь о чем я думаю? Я думаю, что я думаю, о чем я думаю...
Ум за разум заходил ...
"Живые не должны думать о мертвых, о смертях." Но напрасно проповедывать это "сумасшедшим", видящим мир так, как видят не люди, а "существа иных миров", людям, "отдавшимся философии". Что испытывал князь Андрей, слушая, как пела Наташа? А вот про одного своего героя, тоже слушавшого чье-то пение, Чехов писал:
-- Пока она пела, ему казалось, что он ест спелую, душистую дыню...
В "Детстве" есть строки о том, как Володя, подрастая, стал "важничать", как он однажды, на прогулке детей в лес, дал всем им понять, что детские игры для него уже глупости, и на какое грустное соображение навело это Николеньку: "Я и сам знаю, что из палки не только что убить птицу, да и выстрелить никак нельзя. Это игра. Коли так рассуждать, то и на стульях ездить нельзя... Ежели судить по настоящему, то игры никакой не будет. А игры не будет, что ж тогда останется?" Но вот подрос и Николенька -- и все меньше и меньше стал верить, что можно ездить на стульях, и все чаще и чаще стал думать, глядя на все "игры" мира: "Что это такое? Они сумасшедшие?" Он еще продолжает участвовать в этих играх; он, может быть, уже восклицает словами апостола Павла: "Не понимаю, что делаю; ибо не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то и делаю!" -- но все еще делает ненавистное. Как же не делать? "Боже мой, что же мне делать, ежели я ничего не люблю, как только славу, любовь людскую? Отец, сестра, жена, все самые дорогие мне люди -- я всех их отдам за минуты славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю!" Так и Николенька-Левочка еще думает: "Все эти игры -- сумасшествие, страшное по своей бессмысленности сумасшествие! Но что же мне делать? Если игры не будет, что ж тогда останется?" Он уже со страхом, уже растерянно записывает (тридцати пяти лет от роду): "Я качусь, качусь под гору смерти... А я не хочу смерти, я хочу и люблю бессмертие... Я люблю мою жизнь -- семью, хозяйство, искусство..." И так и идут годы -- и "качусь" и "не хочу" катиться, не хочу верить, что качусь, и потому буду себя дурманить достижениями славы, любви людской, мечтами "довести свое свиноводство до полного совершенства", прибрать к своим рукам как больше выгодно продающихся имений, купить за грош 6000 десятин в Самарской губернии, завести триста голов лошадей... Но вот ночь в Арзамасе -- и дурман, который он уже давно чувствовал дурманом, в котором и раньше нет-нет да и приходил в себя, вдруг совсем вылетает из головы: "Зачем я сюда заехал? Куда я везу себя? От чего, куда я убегаю?" Заснуть? Но заснуть нет никакой возможности! И ясное дело, что я сумасшедший, -- я, а не мир: весь мир вокруг меня не чувствует никакой тоски, никакого страха, ужаса, не видит этого "красного, белого, квадратного", мир продолжает и будет до скончания веков "играть", а я? Я сумасшедший. "Они признали, но я-то знаю, что я сумасшедший!"
XVII
Ему шел всего двадцать третий год, когда он начал писать "Детство". Тут он впервые написал смерть, свое ощущение ее, то, что он испытал когда-то при виде мертвеца. (Кстати: когда "когда-то"? Я говорю о той главе в "Детстве", которая называется "Горе": это смерть матери Николеньки, то есть самого Левочки Толстого. Но мать Левочки умерла, когда ему было всего два года. Почему же уже в первом его произведении появляется тема смерти?).