-- Сокроешь лицо Твое -- смущаются, -- гласил псалтирь, -- возьмешь от них дух -- умирают и в прах свой возвращаются. Пошлешь дух Твой -- созидаются и обновляют лицо земли. Да будет Господу слава во веки.
-- Лицо усопшей было строго и, величаво. Ни в чистом холодном лбе, ни в твердо сложенных устах ничто не двигалось. Она вся была внимание. Но понимала ли она хоть теперь великие слова эти?
Все же в ту пору он и сам еще не понимал". Через год после написания им "Трех смертей", -- в 1860 году, -- умирает от чахотки его брат Николай -- и на весь мир падает для него пепел смерти: "К чему все, пишет он, к чему все, когда завтра начнутся муки смерти со всей мерзостью лжи, самообмана и кончатся ничтожеством, нулем!"
Еще через год он начал "Холстомера", "историю лошади", которую можно было бы озаглавить и так: "Две жизни и две смерти", -- жизнь пегого рысистого мерина, по родословному имени Мужика I, прозванного по-уличному Холстомером "за длинный и размашистый ход, равного которому не было в России", и жизнь одного из его хозяев, большого барина, гусара князя Серпуховского. Если уж говорить о беспощадности Толстого в писании земных "историй", то, несомненно, он тут беспощаднее всего. Мерин, бывшая знаменитость, доживает свой век в табуне на барском дворе в ничтожестве и одиночестве. "Бывает старость величественная,бывает гадкая, бывает жалкая старость. Бывает и гадкая и величественная вместе. Старость пегого мерина была именно такого рода... Было что-то величественное в фигуре этой лошади и было что-то страшное -- в соединении с этой величественностью отталкивающих признаков дряхлости, усиленной пестротою шерсти, и приемов и выражения самоуверенности и спокойствия, сознательной красоты и силы." Это была "живая развалина", которую молодые лошади мучили всякими своими злыми забавами и шутками: "Он был стар, они были молоды; он был худ, они были сыты; он был скучен, они были веселы. Стало быть, он был совсем чужой, посторонний, совсем другое существо, и нельзя было жалеть его. Лошади жалеют только сами себя и изредка только тех, в шкуре кого он и себя легко могут представить .. . " и вот он все-таки рассказывает по ночам этим молодым лошадям историю своей прежней жизни, своей долгой службы людям, -- которые говорили про него "моя лошадь", что сначала казалось ему также странно, как слова: "моя земля, мой воздух, моя вода", -- службы, кончившейся тем, что гусар загнал его. Он "ничего и никого никогда не любил", но в нем мерину "нравилось именно то, что он был красив, счастлив, богат и потому никого не любил". Мерин говорит про него: "Его холодность, моя зависимость от него придавали особенную силу моей любви к нему. Убей, загони меня, думал я, бывало, в наши счастливые времена, -- я тем буду счастливее." И гусар загнал его. "Любовница у него была красавица, и он был красавец, и кучер у него был красавец." И когда любовница сбежала от него, он в погоне за ней загнал мерина. Но своей жизнью загнал он и себя. Когда, лет через пятнадцать, приехал он однажды в гости как раз к тому барину, который был последним хозяином Холстомера, уже был он тоже развалиной:
-- Приезжий, Никита Серпуховской, был человек лет за сорок, высокий, толстый, плешивый, с большими усами и банкенбардами. Он должен был быть очень красив. Теперь он опустился, видимо, физически и морально и денежно...
-- Он был одет в военный китель и синие штаны. Китель и штаны были такие, каких бы никто себе не сделал, кроме богача; белье тоже; часы тоже были английские. Сапоги были на каких-то чудных, в палец толщины, подошвах.
-- Никита Серпуховской промотал в жизни состояние в два миллиона и остался еще должен 120 тысяч. От такого куска всегда остается размах жизни, дающий кредит и возможность почти роскошно прожить еще лет десять.
-- Лет десять уже проходили, и размах кончался, и Никите становилось грустно жить...
А хозяин был молод, крепок, богат, "один из тех, которые никогда не переводятся, ездят в собольих шубах, бросают дорогие букеты актрисам, пьют вино самое дорогое с самой новой маркой, в самой дорогой гостинице, содержат самую дорогую любовницу..." Хозяин хвастался Серпуховскому своим счастьем, богатством, навязывал ему взять в запас побольше дорогих сигар, ставя его тем в неловкое и оскорбительное положение; они говорили весь вечер, как будто равные, про лошадей, про женщин, -- "у кого какая: цыганка, танцовщица, француженка", но им было скучно слушать друг друга, -- каждый хотел говорить только про себя. Поздно ночью они наконец разошлись.
-- Хозяин лежал с любовницей. -- Нет он невозможен. Напился и врет, не переставая...