Подаренные мне воспоминания пулеметчика Северо-Западной армии о наступлении на Петербург. Очень цельный дневник, которым я никогда не пользовался. <...> Письма офицеров в 19--20 гг., писанные на фронте Северо-Западной армии, адресованные Ливену. Часть Ливеновского архива" (РАЛ. MS. 1068/5259). Зуров хорошо понимал значимость этой своей деятельности и писал: "Весь материал о 1918 г. -- северо-запад России -- это материал единственный, страшной русской истории, который я старался спасти -- собрав эти материалы. Ни в каких архивах об этом нет" (РАЛ. MS. 1068/5260). М. Грин учла это и после разбора архива Зурова изыскала возможность все относящееся к истории Северо-Западной армии доставить А. И. Солженицыну, который, в свою очередь, передал эти материалы в Библиотеку-фонд "Русское зарубежье" (Москва) (об этом см. список переданных материалов, переписку и др. материалы -- РАЛ. MS. 1068/5263--5276).}. О том, насколько аккуратно и точно он использует собранные материалы, можно судить по отзыву героя очерка "Даниловы", опубликованного Зуровым в альманахе "Белое дело" (1927. No 2). Сохранился оттиск очерка с инскриптом: "На добрую память А. И. Куприну. 2-го Островского стрелкового полка старшего унтер-офицера Леонида Зурова". За очерком и следует упомянутый отзыв полковника Данилова: "Все написанное в сей книге соратником Леонидом Зуровым о 12-ом Темницком Гренадерском полку -- правда.

В основу им обработанного легли мои личные крепко врезавшиеся в память воспоминания, рассказы участников боевых дней и немногие уцелевшие книжки донесений и дневники, что хранятся у меня в виде документов.

Для настоящего русского солдата нет границы предела доблести, отваги и настоящего героизма. Часть, понимающая и уважающая своих командиров, управляемая настоящими воинами-патриотами, может делать лихие дела" {РАЛ. MS. 1068/25.}.

В 1928 г. рижское издательство "Саламандра" издает сразу две книги Зурова, которые можно рассматривать как логическое завершение интересующих его тем. "Кадет" включал заглавную повесть и несколько рассказов, посвященных в основном Гражданской войне {В разное время Зуров по-разному высказывался об автобиографичности "Кадета": ср. "Из моих вещей мне ближе всего "Отчина". "Древний путь", конечно, "Поле". Меньше "Кадет", хотя в нем много личного" (РАЛ. MS. 1068/3207); и "Добавлю, что "Кадет" вовсе не автобиография, не передача автором истории своей, а серьезно проведенная творческая работа над материалом -- устными рассказами, запис<анными> от ост<авшихся в живых после/?/> Яр<ославского> восст<ания> и перераб<отанными> творчески автором и добавленн<ыми> им" (РАЛ. MS.1068/ 724). Однако и повесть, и рассказы дебютного сборника безусловно автобиографичны, доказательством тому -- возраст главных героев, вчерашних подростков (кадет Митя Соломин и его двоюродный брат, лицеист Степа Субботин в "Кадете"; 15-летний вольноопределяющийся Львов по прозвищу Львенок -- автобиографический антропоним в русском переводе, ср. Леонид -- в рассказе "Город"; 15-летние же герои рассказа "Плевок" Сергей и Виктор), прибалтийские города Рига и Нарва как место действия в "Кадете" и рассказе "Студент Вова", эпидемия тифа, поразившая Северо-Западную армию в Эстонии, которые перевешивают утверждение Зурова о том, что повесть написана не на основе его биографии, потому что он никогда не учился в кадетском корпусе и не был в Ярославле.}. Жанр "Отчины" автор определил как очерки, однако, скорее, ее можно назвать исторической поэмой об осаде Пскова и Печерского монастыря войском Стефана Батория. Любовь Зурова к истории родного края сказалась и в оформлении "Отчины": в рукописной библиотеке Псково-Печерского монастыря он сделал "зарисовки букв, концовок, водяных знаков и кожаных тиснений" { Зуров Л. Отчина. Рига: Саламандра, 1928. С. 5.} и изукрасил ими свою книгу.

Восторженный поклонник творчества Бунина, Зуров посылает ему во Францию свою первую книгу и через некоторое время получает его похвальный отзыв. Читая повесть и рассказы Зурова, Бунин не мог не заметить старательного ученичества молодого автора, не мог не узнать свой строй фразы и свое цепкое внимание к деталям. Вот пятнадцатилетний герой повести "Кадет" Митя Соломин в родном имении на своих последних каникулах. Лето 1917 года. "Все было хорошо в этом мире: и солнце, и дождь, славно освеживший воду, и черноухий фокстерьер, что метался на мостках, лаял, клал на доску палку и просил с ним поиграть, и прыгающий на берегу золотистый стреноженный жеребенок" { Зуров Л. Кадет. Рига: Саламандра, 1928. С. 8.}. И в моменты растущего напряжения Зуров, как и Бунин, пускал в ход почти бесстрастную интонацию, так что напряжение только росло, как, например, в сцене, где главная героиня со смешным прозвищем Куний мех собирает Митю и его друга Лагина, свалившихся с ног от усталости, не зная, что это их последняя встреча, потому что ее с отцом расстреляют красные: "Она принесла оставшийся в доме хлеб и начала делать для кадет бутерброды. Вспомнила, что у нее осталась еще плитка шоколада, принесла и ее. Неожиданно подумала, что все это она приготовляет для их ухода, что, возможно, они уйдут уже навсегда, что Митю могут убить или ранить, как Лагина. Она вспомнила вечер на волжской набережной и неожиданно заплакала. Ее слезы капали на оберточную бумагу и хлеб. Ей стало жаль своих тонких девичьих рук, которые целовал Митя, всю себя, которую Митя любил, она подошла к трюмо, и пожелтевшее от сумерек стекло отразило ее заплаканные глаза, перекинутую через плечо косу и узкие полудетские плечи" { Зуров Л. Кадет. Рига: Саламандра, 1928. С. 60--61.}.

Зуров и Бунин начали обмениваться письмами, но в переписку "из двух углов" неожиданно влился третий голос -- жившей в семье Буниных Г. Н. Кузнецовой. Именно она, будучи поверхностно знакома с Зуровым еще с начала 1920-х гг., когда оба они учились в Чехословакии, написала, по решению обитателей виллы Бельведер, ответ на его первое письмо. Однако ее участие в переписке не ограничивалось ролью "связной" -- по всей видимости, Кузнецова, считавшая себя ученицей Бунина, также уловила в дебютной книге Зурова знакомые интонации и захотела увидеть в нем, человеке ее поколения, связанного с нею общими воспоминаниями об учебе в Праге, единомышленника.

Она мягко, тактично, но и наставительно рассказывает в письмах Зурову о "молодом" русском литературном Париже, и из этих рассказов вычитываются два подтекста. Первый -- романтический, "вообрази -- я здесь одна,/ Никто меня не понимает". Второй -- превентивный: Кузнецова пытается предостеречь молодого провинциала от надежды на некое цеховое братство, дружелюбие, понимание; дает ему понять, что особый статус -- человека, живущего у Бунина, ученика Бунина -- способен вызвать лишь раздражение у других молодых литераторов {Факт приезда Зурова 23 ноября 1929 г. был сразу замечен в литературных кругах русского Парижа и, по-видимому, статус вновь прибывшего живо обсуждался, как это имело место и в случае с Кузнецовой. Свидетельством тому может служить известная по дневниковой записи Буниной от 13 февраля 1930 г. иронически-доброжелательная характеристика Дон-Аминадо "Дети Ванюшины" (РАЛ. MS. 1067/398). С другой стороны, репутация ученика Бунина, которая поначалу помогала общению Зурова с литературными кругами русского зарубежья, с течением времени стала стереотипом, мешающим восприятию особенностей его собственного творчества (см. об этом: Белобровцева И., Рогачевский А. В тени Бунина. Александр Амфитеатров о Леониде Зурове // Вторая проза: Сборник статей / Редакторы И. Белобровцева, С. Доценко, Г. Левинтон, Т. Цивьян. Таллин: TPU Kirjastus, 2004). На эти мысли наводит также спор литературных критиков о сущности творчества Зурова, отголоски которого явственно слышатся в размышлениях по этому поводу К. Зайцева: "...он ученик Бунина, в такой мере в частности, усвоивший манеру его письма, что порой Зуров пишет просто бунинской прозой. <...> Как правильно сказал на этих днях Ходасевич, в отношении Зурова естественно встает вопрос: кто перед нами: подражатель Бунина или его ученик? С полной уверенностью можно сказать вместе с нашим проницательным критиком: ученик. Но к этому можно прибавить -- ученик, который идет своим собственным путем и который на наших глазах слагается в личность очень значительную и в своей значительности имеющую все шансы стать репрезентативной для молодой русской литературы (Зайцев К. "Древний путь" Л. Зурова // Россия и славянство. 1934. 1 февраля. No 228. С. 3).}.

Приехав по приглашению и с помощью Бунина во Францию, Зуров достаточно долго сомневался в том, что останется там, говорил о намерении вернуться в Латвию. Его можно было понять: не зная языка, он был лишен возможности каких бы то ни было контактов с французской интеллигенцией. В то же время, в отличие от других литераторов своего поколения, испытавших на своем творчестве сильное воздействие французской литературы {См. об этом: Livak L. How it was done in Paris: RussianÉmigré Literature and French Modernism. Madison: University of Wisconsin Press, 2003.}, Зуров в этих контактах и не нуждался. По справедливому замечанию В. Варшавского, он был "редчайшим исключением" {"Исключения, конечно, были. Так, в этом смысле нельзя назвать "эмигрантским писателем" Леонида Зурова. Он всегда писал о России, о русских полях и озерах, о народе на войне и в революции. Древние стихии народной жизни он чувствовал даже глубже, чем кто-либо из старших писателей, разумеется, кроме Бунина" (Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1956. С. 183). Ему вторила и Кузнецова в "Грасском дневнике": "Л<еня> еще, сам того не зная, счастливей всех, потому что у него еще есть его любовь к псковским озерам, мужикам, избам и церковкам, и он мечтает о них с каким-то даже остервенением. А мы все прочие? Я ведь видела парижскую жизнь, знаю парижских поэтов. Кто это сказал, что наше раздавленное поколение присутствует при собственных предсмертных корчах?" (Кузнецова Г., Грасский дневник. Вашингтон: Victor Kamkin, 1967. С. 247. Запись за 31 января 1932).} в своем поколении, поскольку, по примеру старших прозаиков, был эмигрантом лишь территориально, оставаясь, как писатель, в кругу двух важнейших для себя русских тем: древней истории России и истории Гражданской войны. Этому были посвящены почти все последующие публикации и книги Зурова. Несмотря на колебания и сомнения, Зуров жил во Франции с 1929 г. до самой смерти в 1971 г., причем большую часть этого времени -- с Буниными. Жизнь в одном доме редко отливается в письма, тем не менее сохранилось немало записок и писем (оба не раз уезжали), которые писали друг другу Бунин и Зуров в последующие годы. Сложная история взаимоотношений в переписке, правда, не прочитывается, но она восстановима благодаря нескольким синхронным источникам, в частности дневнику В. Н. Буниной, имеющему неоценимое значение для фактографии любого события в доме Буниных.

* * *

Тексты печатаются по новой орфографии с сохранением стилистических особенностей подлинников.