Прости это излияние -- оно, может быть, не нужно тебе, но мне нужно, голубчик, дорогой мой! Это, брат, не сентиментальности, тем более, что в другой раз воздержусь. Право, много в моем "бытии" такого, что "было бы смешно, если бы не было грустно"2, по крайней мере, для меня. Представь себе, напр., такую историю. Вчера из Озёрок я поехал с Цвиленевым3 на Становую. Ехали через Середнюю Мельницу, так что подъехали прямо к платформе, т.е. переехать нельзя, надо объезжать около будки. Цвиленев (старик) поехал, а я слез и перехожу к платформе через линию. Стрелочник вышел и кричит, чтобы я не "смел переходить через линию". "Вот х<...>! -- отвечаю я ему" -- Чего ты кипятишься-то?" Он меня по матерку при рабочих. Я прихожу в вокзал и требую жалобную книгу. Жандарм -- родственник стрелочнику -- подает книгу и "принимая во внимание" мое говенное пальтишко, начинает глумиться. Я, ей-богу, не стал с ним ругаться, ни одного слова не сказал ему, а только записал его тоже в жалоб<ную> книгу. Он глянул и, видимо, струсил. И вот, чтобы оправдать себя косвенным образом, он требует у меня паспорт! "Да что ты, с ума сошел, говорю, меня вот все мужики знают, начальник станции, наконец, вот помещик (указываю на Цвиленева), который меня с младенчества знает..." -- "Нам дела нет. Вид!" -- отвечает жандарм. Вида, разумеется, нет, и вот составляется акт ("унтер-офицер Макаров, принимая во внимание на основании таких и таких-то статей постановил неизвестного человека, назвавшегося дв<орянином> И<ваном> А<лексеевичем> Б<униным>, а может быть, он не тот, отправить в ближайшее волостное правление для удостоверения личности..." Я к Цвиленеву -- тот поскорее уезжает, я к начальн<ику> станции -- тот -- "не наше дело, может быть, ему кажется, что-нибудь подозрительным..." И в конце концов меня под конвоем мужиков ведут в Становую и, так как старшина в отлучке, запирают в холодную! -- Расстроило меня это (я стал нервен, как жопа) до невозможности! Скука, на дворе дождь, в холодной -- холод, вонь, мертвая тишина -- и замок! До позднего вечера просидел я. Наконец пришел старшина, разумеется, узнал меня... но удостоверить мою личность не может! Каково? Только благодаря поруке Ивана Тихонова меня наконец в 10 часу выпустили. Прихожу на станцию, получаю письмо -- пишет подруга В<ари>, что В<аря> заболела тифом: едва говорит! Что мне делать? Поезда -- ждать до другого дня, лошадей нанять -- и не на что, да и некого -- все работают... И вот я, как шалелый реву сижу в вокзале! Часам к 11 ночи я дошел до того, что по линии в темноте с 1 р. 20 к. в кармане пешком иду в Елец! Не поверишь? Богом тебе клянусь. Измучился от холода, от усталости, от дум о здоровье Вари до последних пределов. В 6 ч. утра пришел в Елец, заснул 1 ч. на вокзале (шел-то по линии) и явился в Елец. Слава Богу, здоровье В<ари> как будто лучше -- может быть, и не тиф.

Сейчас сижу в Моск<овских> номерах у "Каустова". Выспался и ободрился. Денег -- почти ни копейки, так что придется идти домой опять пешком. Ну да ничего!.. Или я идиот, или очень умен...

За последнее время жил в деревне. Из Орла от знакомых (от Белоконского и Евдокимова -- не знаешь?) получил извещение, не желаю ли я поступить с мая до августа в земск<ую> упр<аву> статистиком -- ездить по деревням. Жалованье -- немного меньше 50 р., знаний особенных не нужно. Пишет, что если я желаю, то чтобы вскоре известил, прислал бы на имя председателя земск<ой> упр<авы> бумаги и прошение. Немедленно сообщи твое мнение об этом. Должно быть не поступлю, уже потому, что надо вскоре, а у меня бумаги в гимназии, за котор<ые> нужно 15 р.

Орел, 9 апреля.

Был в управе у Евдокимова: он сказал, чтобы я представил бумаги до первых дней Страстной4 и буду статистиком. Работа -- собирать сведения и больше ничего. Во вторник на Фоминой5 надо отправиться в командировку и ездить до первых чисел июля, ни одного дня за это время свободного не будет. Ну да ничего. Работа, говорит, такая, что легче не может быть. Что мне делать? Как я бумаги выкуплю, где за них взять 20 руб.? А страшно хочется!

Жалованье в месяц -- 49 рублей, разъезды земские.

Ради Христа, ответь на Елец немедленно, о другом -- напишу после.

Горячо любящий

тебя

Ив. Бунин.