Не знаю даже, решится ли она идти теперь против воли родительской. Она запугана с детства. Не знаю, что он говорил с нею -- вероятно, грозил. Что будет дальше, не знаю.
Да, брат, тяжело переживать такие истории и такие минуты, как сейчас, минуты неопределенности, минуты недоверия даже к тому, кого считал близким. А к тому встает предо мною вся моя жизнь. Милый Юричка, не могу я привыкнуть к жизни! Все не то и не то! Живу как в тумане. Веришь ли, иногда я так ясно и твердо чувствую, что во мне зреет -- вполне здорово и спокойно -- мысль о самоубийстве, что, должно быть, так и надо полагать.
Рассказать этого всего я не умею, да и расстроен очень.
Пиши хоть ты, пиши ты, мой дорогой, мой единственный друг. Целую твои <руки>, целую заочно, но со слезами, с горькими, добрыми, хорошими по отношению к тебе. Прощай. Обнимаю тебя крепко-крепко, мой благородный, светлый братка!
Весь твой Ив. Бунин.
Пиши: Карачевская, NoNo "Тула".
147. В. В. ПАЩЕНКО
Между 15 и 17 мая 1892. Орел
Я употребляю сейчас канцелярский прием -- странный прием в высшей степени в моем положении, противный... Но... что делать? Собираю всю свою логику, принимаю в соображение все, что могу... Для наглядности же -- канцелярщина -- выписываю твое письмо с своими мыслями. Знаю, -- скучно это, скучно тебе тем более, что мы не раз толковали об этом... И все-таки не могу... Ну прочти, пожалуйста!
(Убедительно прошу читать последовательно )