Как поживаете Вы? Пишите, ради Бога. Люблю Вас всех, мои милые. Мамочка! Ради Бога, не скучайте! Целую Ваши ручки и глазочки! Пиши, Евгений.
159. Ю. А. БУНИНУ
3 августа 1892. Орел
3-го августа.
Ой, Юринька, не могу начать тебе, больно мне, больно, как никогда не было. Прости мне, милый, за телеграмму1 -- меня наповал убили, я заметался, мне некуда было броситься, -- только к тебе! Не брось, слышишь, -- не оскорби меня хоть ты, если и это случится -- ну тогда дохнуть некем и нечем! Ну да дело, конечно, в Варе... Всеми силами постараюсь изложить тебе ясно.
Недели три тому назад, когда я собрал все хладнокровие свое, она мне на мои вопросы -- будет ли она со мной жить -- ответила, что не будет раньше года. Упирала на то, что она дала слово отцу, что она его любит, что не будет счастлива, поступивши против его воли. Я ответил, что год невозможен, я хочу жить, я хочу любить, я, наконец, вижу, что сиденье здесь губит ее -- опутывает тинами рутинными. Расстались в слезах. Крепился я, она тоже, видимо, крепилась, страшно не хотела согласиться со мною и рыдала раз часа 3 подряд. Так прошло 4 дня, она пришла ко мне, разрыдалась, я еще больше, мы помирились и она твердо-натвердо сказала, что вот только съездит домой в отпуск на две недели, а затем мы будем жить вместе. Недели две мы провели самым превосходным образом, проводил я на вокзал в Елец и расстались как нельзя лучше. Это было в среду, а в субботу я получил такое письмо ( списываю слово в слово):
"Я уехала, Ваня, для того, чтобы нам легче было расстаться. Тяжело, я знаю, дорогой мой, и тебе и мне тяжело. Но это необходимо, это я решила, и так это и должно быть. Наши ссоры показали мне всю разницу между мной и тобой... Я люблю тебя, но жить теперь не могу, и потому, все еще раз взвесив и проверив, я решаю расстаться с тобою на год. Если ты и я серьезно любим друг друга, то этот год, я убеждена в том, не принесет нам и нашему чувству вреда, а наоборот пользу -- мы научимся более ценить друг друга. Все то, что я говорила раньше, то же повторяю и теперь. Не думай, я не разлюбила тебя, но я знаю, что, живя вместе, мы окончательно погубим свои отношения... Работай, голубь мой, здесь, а затем переедешь в Полтаву; я не потеряю тебя из виду ни в каком случае, я буду всегда знать, где ты и что с тобой, так же, как и ты всегда можешь обо мне узнать от Над<ежды> Алексеевны...
"Я решила это и ты должен, если уважаешь и любишь меня, решить то же.
"Эти две недели я пробуду здесь в Ельце, но по приезде в Орел я не буду стараться увидеть тебя, так же, как и ты: не будем мучить себя свиданиями, они обоим нам тяжелы. Я этого хочу и не изменю, потому что иначе мы оба будем несчастны. Я знаю, знаю и не оспаривай! Пожалей же меня, ведь ты мужчина, ты должен быть решительнее и тверже меня. Тяжело писать это, душа разрывается, но видишь, я сдерживаюсь, я пишу. Будь же и ты тверд и помни, докажи свою веру в меня, что я все так же люблю тебя, но жить вместе мы будем только через год. Думай о нашей общей жизни и люби твою, всю твою Варю"...
Вот и все. Сразу. А Над<ежда> Ал<ексеевна> сказала мне, что Варя еще до отъезда говорила ей, что она решила со мной расстаться, об годе никогда ничего не упоминала, не упоминает теперь и про Екатеринославль ничего, просила Над<ежду> Ал<ексеевну> отказать мне от обеда в редакции (Варя живет в редакции, потому что Б<орис> П<етрович> навеки выселен), чтобы не встречаться со мною.