Сижу, как видите, милый друг, в деревне. Тихо и скучно, но все еще не хочется двинуться. Настроение, особенно за последние дни, очень вялое. В деревне почему-то мне часто очень чувствительна вся суета и ничтожность многих моих порывов и надежд. Время уходит, в жизни все так огромно и запутанно... Сил мало, "знаю, что ничего не знаю"1 и т.д., и философия эта просто пришибает меня. Нынче, например, по тому случаю, что мне "стукнуло" 26 лет, хожу как повешенный. Все-таки дней через пять-семь выеду в столицы. Зачем, собственно, -- не знаю, так как дел, конечно, никаких не сделаю, издателей не найду и т.д. В Москве пробуду дней пять, возьму, между прочим, мои злополучные "Сутки на даче"2: как и следовало ожидать, толстовец не понравился и "Рус<ской> мысли". Не отдать ли в "В<естник> Евр<опы>"? Тогда не следовало отдавать "На Донце"3?.. Не отдавайте, если еще не отдали. А впрочем, как найдете лучше. Вполне поручаю себя в этом случае Вашей воле.
Что Вы? Как устроились, где? Жалко Люстдорф4? Милый Люстдорф, а все-таки мне не хотелось бы, чтобы Вы {Далее текст утрачен.}.
243. Ю. А. БУНИНУ
15 октября 1896. Огневка
Живы и здоровы. Верно, дня через три уеду1. Пиши.
Душевно твой
И. Б.
244. И. А. БЕЛОУСОВУ
26 октября 1896. Москва
Иван Алексеевич! От Вашей супруги узнал, что Вы будете завтра с 12 заняты, так не зайдете ли ко мне с 10 ч. утра -- посидеть часок. С удовольствием зашел бы к Вам завтра после 12, но после 12 уже мне нужно будет пойти к знакомым. Итак -- жду! NoNo Фальц-Фейна на Тверской, No 145.