14 ноября 1899. Одесса

Одесса, 14 ноября 99.

Милый и дорогой Николай Дмитриевич! Хотел тебе еще вчера написать, сразу по получении твоего письма, да было 13-ое число и пьянство в Одесск<ом> Лит<ературно->артистическ<ом> клубе, куда я частенько шатаюсь1, так же, как ты в свой, -- читаю и болтаюсь. Серьезно, твое письмо охватило меня сильным настроением2. Мне крепко стало обидно за тебя и сильно проникли в душу твои слова, ибо ты, если и не пишешь ничего, то здорово умеешь выражать это наше общее подлое настроение, в силу которого мы не пишем. И я от всей души восклицаю тебе и самому себе в то же самое время: Митрич, брось, ради Христа, смаковать свое настроение и предаваться злобно-сладкому презрению к своей жизни, как хитровцы это делают относительно своей жизни. От всей души хотелось бы посоветовать тебе что-нибудь, да что? Если тебя действительно томит неделание и в то же время жажда делания -- вдумайся в причины этого бездействия, -- тебе легче самому это сделать -- и принудь себя работать, измени условия жизни, мешающие работать, и возьми себя за шиворот. Я сам изболел этой мукой -- отвращением писать "пустяковину", "тусклятину", как ты выражаешься, "х<...>", лучше сказать. Все это чувствую, сам говорю себе, что пока душа "не сольется с сюжетом" -- нельзя писать. И еще больше понимаю и тысячи раз твержу себе твои слова: "нечего мне сказать людям, ибо сам ничего не знаю". Но, даю тебе слово, наполовину мы с тобой неправы и больше чем наполовину -- свиньи, ленивые свиньи. Сколько ни думай, а делать что-нибудь надо, ибо нельзя не делать, когда томишься неделанием, и вот единственное средство: упорно и долго понасиловать себя, твердо помня, что 1) многое кажется вялым, гнусным, жалким, тусклятиной до тех пор, пока вплотную не вдвинешь себя в работу: часто случается, что ты сам не узнаешь эту тусклятину, так она осветится внутренним огнем, когда начнешь разрабатывать ее, и 2) неправда, вероятно, что нечего сказать нам. Что бы ни сказать, да ведь хочется сказать, и это сказанное будет частью твоей души -- этого довольно. И главное -- опять-таки заранее нельзя этого говорить, что нечего сказать. Последнее мое слово -- не совет, а желание, самое искреннее -- возьми себя за шиворот, углубись в книги, в воспоминания, в сферу умственной жизни войди -- это главное, -- в сферу искусства -- и выйдет дело, -- может быть, сам себя не узнаешь, проснешься. Только понасилуй себя побольше. Помни же, пожалуйста, почаще, что у тебя _ е_с_т_ь_ душа и есть талант. Ужасно хотелось бы поговорить с тобой об этом...

Как у меня прошло это время -- даже затрудняюсь сказать. Дни летят как сумасшедшие. Часть времени -- жене, ее знакомым, ее занятиям, ее удовольствиям (часто шатаюсь на балы и сижу иной раз до 6 ч. утра), часть -- куренью, которое я так же неудачно продолжаю бросать, как ты собираешься (бесстыжие глаза!) прочитать Гл. Успенского, часть -- чтению, приготовлениям к работе, часть -- погоде, очаровательной нашей погоде, из-за которой я не могу вспомнить Москвы и ее грязи и ненастья. Был тут Вейнберг, мы его чествовали, участвовали с ним в литературном вечере3.

"Кудрявый" оказался сущей свиньей -- писал, писал ему -- ни звука4. Значит, черт с ним, жалею, что связался с таким говном. Не будешь ли добр заехать в "Книжное дело", спросить их, не напечатают ли они мне книгу стихов5 в 10 листов в декабре: расходы за типографию их, затем книжка остается их, половина дохода мне, половина -- им. Словом, как они хотят. А то "Издатель"6 опять до весны. Или спроси Сытина 7 -- пусть он напечатает и оставит у себя, выберет свои расходы, а затем доход -- пополам. Ведь лучше этих условий не найдешь.

"Буран и переселенцы" мне нравится -- пиши, ради Бога, пиши и кати в "Жизнь". Рецензия Недолина в "Жизни" будет не ругательная8, по его словам, признает вполне талант. Читал ли в "Рус<ской> мысли"9?

Относительно Федорова я ничего не путал: пошел к Несмелову, он мне сказал: пусть пришлет рукопись. Вот и все. Вольно же им быть хамами, а Федорову -- присылать рукопись почему-то тебе. Вообще ты преувеличиваешь мое легкомыслие.

Голубчик, пиши мне почаще и больше. Дорогой и сердечно уважаемой Елене Андреевне -- самый сердечный поклон. Милый, попроси ее от меня заняться тобой и подтянуть! Серьезно говорю.

Твой Ив. Бунин.

Как твой сын10? Что испытываешь к нему, радует ли тебя? Это мне очень любопытно.