Ночевал я на станции и утром отправился обратно пешком (до Севастополя -- 40 верст). Сначала шел прекрасно; в Байдарах есть трактир, зашел, ел яйца, пил крымское вино. На улицах -- сидят на земле татары, пробуют лошадей и т.д. Около деревни встретил пастуха, загорелую круглую морду под огромной мохнатой шапкой. Сел, разговор начали:
-- "Сабан -- хайрос", -- говорит пастух.
-- Сиги -- манан, -- отвечаю я ему дружески.
Пастух осклабился; потом развернул какие-то вонючие шкуры, достал куски черного, как уголь, сухого хлеба. -- "Отмек кушаешь?" -- спрашивает и подает мне. Я взял, спрятал и пошел дальше.
Полдень застал меня в горах, жара, дышать невозможно; кое-как добрался до станции, потом нанял обратного ямщика и за 30 коп. доехал до Севастополя. Ямщик оказался славный малый, солдат, настоящий тип. Низенький, коренастый; ватный картуз набок, на левом виске ухарски взбиты волосы. Сквернословит несмолкая.
--27 лет живу здесь, туда-е -- мать, -- рассказывал он, -- проклятая сторона! Хоть такое событие взять: жил я тут с одной: полная, туда-е мать, красивая... Только подарил я ей башмаки; глядь, а у ней полюбник! А, каково? Не шкура, туда-е -- мать? Однако и я не сплоховал: "нет, говорю, стой, я, говорю, не дозволю", -- то и взял башмаки назад.
На дороге он на гривенник хватил спирту и осовел. Лицо запотело, картуз на затылке, смотрит вдаль глупыми глазами...
-- Ишь зеленя-то! -- забормотал он шепотом. -- И у нас теперь зеленя! Птички эти, бывалыча, выдешь: глядь -- журавчик -- ти, ти, ти, ти... бегить, бегить; хвостик задрамши...
Скоро мое путешествие кончилось.
-- -- --