На деревне слух -- будто мужиков могут в острог сажать за сказки, кот[орые] мы просим их рассказывать.
Пришел Алексей (прообраз моего Митрофана из "Деревни"). Жалкий, мокрый, рваный, темный, глаза слабые, усталые. Все возмущается, про что-нибудь рассказывает и -- "вот бы что в газетах-то пронесть!" Жил зимой в Липецке, в рабочем доме, лежал больной, 41 градус жару. Ужасно!
Холод нынче собачий. У меня болит все тело, жилы под коленками.
Яков в непрестанном восхищении перед своим хозяином, -- в холопском умилении. Часто представляет его, -- у того будто бы отрывистый говор, любовь к странным выходкам, к тому, что бы озадачить человека чем-нибудь неожиданным.
-- Придешь к нему, взлохматишь нарочно голову... "Ай ты с похмелья, Яков?". -- С похмелья, Александр Григории... "Ну на, выпей сотку! Живо!" -- А то сидишь -- удруг мальчишка бежит: "Скорей, хозяин кличет!" Я со всех ног к нему: что такое, А. Г., что прикажете?" "Садись!" Сел. "Пей!" И ставит на стол бутылку, и с торжеством: "А ведь сад-то я снял!". [...]
У Якова один сын в солдатах (его жена и правит домом летом), другой хромой, пьяница, сапожник, "отцу без пятака латки не положит", а как нужда -- к отцу: "Батя, помоги!"
23 Июня.
В 6 ╫ утра уехал Юлий. Скучно и жалко его. Стареет, слабеет.
Вчера северная холодная погода. Прошли в Остров, вернулись через деревню. Пьяный, довольно молодой мужик, красное лицо, губы спеклись, ругает своего соседа. Вид разбойника, того гляди убьет.
Рагулин рассказывал, как их бил Гришка Соловьев. Один из них схватил черпак и ударил Гришкину беременную мать по животу, хотя она-то была совсем не при чем. Скинула.