4/17 декабря.
Сегодня десант в десять тысяч человек. Об этом мы знали еще вчера вечером.
Вчера в полдень мы с Яном гуляли по городу и видели много печенегов-скифов на конях, -- совершенно двенадцатый век. Сидят на лошадях в коротких полушубках, даже ноги назад оттянуты. Сидят крепко, с винтовками, только одного видели, который не умел держаться в седле, он качался, чуть за гриву не схватывался...
-- Совершенно зверь, -- внимательно посмотрев, сказал Ян.
-- Нет, это не зверь, а домашнее животное, -- возразила я. Он согласился.
Я очень люблю ходить с Яном, он так живо ко всему относится, все замечает, прямо одно удовольствие, точно образовательная экскурсия. Были в банке у Дерибаса16а. Он думает, что Одесса останется свободным городом. [...]
Прийдя домой, мы застали в столовой за чашкой кофе Цетлину. [...] Почти все время говорили о Серове, об ее портрете. Она рассказывала [...], что несмотря на то, что он нуждался в то время, когда получил заказ на ее портрет, он велел прислать ее фотографическую карточку, а уж тогда согласился приехать к ним в Биариц и там работать. И "работали мы с утра до ночи", -- сказала она.
После ее портрета он писал Иду Рубинштейн, которой, как художник, очень увлекался и вез этот портрет в Рим на выставку с собой в вагоне.
Серову очень нравился Николай II, он находил его необыкновенно приятным человеком. Однажды, когда он писал его, ему захотелось посмотреть на какую-то картину, висевшую очень высоко, Николай II сам встал на стул, снял картину и подал ее Серову. Александра Федоровна ему не нравилась, он определял ее так: "Это женщина, которая всегда злится и бранится". [...]
5/18 декабря.