А в час обеда, голодный, всегда бывал со всей компанией в низке, попадая совсем в другую среду, в которой кое-что его раздражало, но многое было приятно. Он уже полюбил некоторых, но опять не было сверстников, -- почти все были лет на десять и более старше его.
После обеда они с братом возвращались в свою каморку и отдыхали, -- это время Ваня очень любил, оно напоминало озёрскую жизнь, их прежние бесконечные беседы. В эти часы он рассказывал о прочитанном, много говорили о Громаде, о том движении, которое начиналось в Малороссии, говорили они и о друзьях; некоторых младший брат критиковал, а старший защищал, укоряя брата за нетерпимость к людям, которые все же жертвовали собой, переносили большие лишения; говорили и о родных, беспокоились за их судьбу, письма приходили оттуда грустные, отец все чаще запивал, мать горевала, Маша слонялась без дела...
По вечерам, когда не было заседания в земской управе, всей компанией ходили в гости.
Младший Бунин любил бывать у поляка-пианиста, немного сумасшедшего, состоятельного человека, который хорошо исполнял Генделя, Гайдна, Баха, Моцарта, Бетховена...
Для него открылся новый мир, о котором он и представления не имел: мир, "в который я вступал с восторженной и жуткой радостью при первых же звуках, чтобы тотчас же вслед за тем обрести тот величайший из обманов (мнимой божественной возможности быть всеблаженным, всемогущим, всезнающим), который дают только музыка да минуты поэтического вдохновения!" ("Жизнь Арсеньева").
Хотя и не всё ему нравилось в музыкальных произведениях, -- кое-что находил риторичным, -- все же музыкальные вечера давали ему истинное наслаждение, он всегда вспоминал о них с благодарностью.
Как-то его друг, пианист, после игры рассказал, что был в Зальцбурге в музее Моцарта, где находятся его старинные клавикорды, а в витрине -- его череп.
Иван Алексеевич позднее, когда мы с ним были в Зальцбурге и первым долгом зашли в дом Моцарта, поведал мне, как он чуть с ума не сошел, услыхав рассказ от харьковского пианиста, что он здесь был, и как Ивану Алексеевичу тогда страстно захотелось прославиться, написать какую-нибудь замечательную вещь, тогда даже он чуть ни ушел от ужина, -- такое у него явилось желание сразу попасть в Зальцбург и увидеть всё своими глазами. И он долго стоял и смотрел то на череп, то на клавикорды...
В литературе он боготворил только Толстого и Пушкина, очень многое восхищало его в Лермонтове, но уже и тогда он возмущался, что печатают даже все его слабые произведения. Он ценил очень высоко Гоголя, любил Чехова, но многие, даже прославленные, писатели его мало трогали, некоторые раздражали.
Зато живые писатели, даже самые маленькие, вызывали в нем с юных лет большой интерес.