Наступил 1890 год.
Он уже чувствовал томление от влюбленности в Пащенко, стал скучать. Решил отправиться в Озерки, -- он всегда скучал и по своим, -- дома он чувствовал себя легче. Маша бывала всегда очень рада, когда он возвращался, ей было с кем гулять, разговаривать. Она пробовала сама писать стихи. Но он уже был другим, его мысли и чувства неслись в Елец. Дома он застал полное оскудение. Мать сама уже стряпала, и он с удовольствием ел котлеты, приготовленные ею необыкновенно вкусно: "Нигда таких не ел..." -- Но мясо уже не было их ежедневным питанием.
Ездил в Елец, узнал, что Арсик собирается бросить земледельческую школу, и "хозяйствовать по старинке"...
Весь апрель он прожил дома, переводил "Песнь о Гайавате", которую любил с детства, читая её, в неполном переводе Михайлова, с Николаем Осиповичем.
Евгений Алексеевич уже серьезно присматривал купить маленькое именьице. Землю в Озерках уже запродали и он намеревался отхватить себе некоторую сумму: "За управление имением", -- оправдывался он.
В начале мая Ваня поехал на Воргол к Бибикову, который вернулся домой. Имение находилось на реке того же имени, впадающей близ Ельца в Сосну, приток Дона. Там гостила девица Пащенко. Они "встретились очень радостно друзьями и проговорили часов пять без перерыву, гуляя по садочку. Сперва она играла на рояле в беседке всё из Чайковского, потом бродили по дорожкам. Говорили о многом; она, честное слово, здорово понимает в стихах и музыке..." -- писал он Юлию Алексеевичу.
"Потом мы вместе уехали в Орёл, -- через несколько дней, -- слушать Росси. Опять пробыли в Орле вместе неделю".
(Из его письма к Юлию Алексеевичу от 28 августа 1890 г.).
Бунин, заработавши немного денег, решил отправиться на могилу Шевченко, находящуюся поблизости древнего города Канева. Уже полтора года Шевченко был его кумиром, он считал его большим поэтом, "украшением русской литературы", как он говорил и писал. Денег было, конечно, в обрез; ехал в третьем классе, а по Днепру плыл на барже с дровами, устроившись за гроши. Он говорил мне, что это первое странствие по Малороссии было для него самым ярким, вот тогда-то он окончательно влюбился в неё, в её дивчат в живописных расшитых костюмах, здоровых и недоступных, в парубков, в кобзарей, в белоснежные хаты, утонувшие в зелени садов, и восхищался, как всю эту несказанную красоту своей родины воплотил в своей поэзии простой крестьянин Тарас Шевченко! Восхищался и тем, что он в детстве ушел в степь "искать конец света", и Иван Алексеевич грустно прибавлял: "Такие люди, которые в детстве искали конец света, не могут в дальнейшей жизни ничего себе нажить". Он признавался, что ни одна могила великих людей его так не трогала, как могила Шевченко, находившаяся близ старинного города Канева, "места крови", где почивают на старинных кладбищах герои и защитники казачества. Могила находится на горе, откуда открывается вид на Днепр, на далекие долины, на рассыпанные села, на то, что так любил украинский поэт.
Могила простая, с белым крестом, а рядом окруженная мальвами, маком и подсолнечниками белая хатка, мечта, несбывшаяся в жизни Шевченко. В хатке на стене -- большой портрет поэта, а на столе -- "Кобзарь". Это особенно растрогало Бунина, который остро переживал его тяжелую жизнь, одиночество и нищету... К сожалению, денег было мало и у великорусского поэта: надо было возвращаться домой. Вернулся полный впечатлений, загоревшим, без конца рассказывая о пережитом.